25 октября 2005 Круглый стол: Вузовский сектор науки: положение на сегодняшний день и пути дальнейшего развития»

Константин КИСЕЛЕВ, заместитель исполнительного директора Центра «Открытая экономика»:

 

Добрый день, уважаемые коллеги! Я предлагаю начать работу Круглого стола «Вузовский сектор науки: положение на сегодняшний день и пути дальнейшего развития». Откроет сегодняшнее заседание выступление Михаила Николаевича Стриханова, представляющего Министерство образования и науки РФ.

 

Михаил СТРИХАНОВ, заместитель директора Департамента государственной научно-технической и инновационной политики Министерства образования и науки РФ:

 

Вузовский сектор по числу организаций составляет около 20%, это более 650 государственных вузов и соответствующее число научных организаций. Если считать штатных научных сотрудников, которых в системе высшего образования чуть больше 25 тысяч человек и которые оплачиваются из федерального бюджета, по факту идет цифра в  40 тысяч. Если численность персонала пересчитывать на занятых в науке преподавателей, то цифра будет порядка 75-80 тысяч человек. В процентах это составляет 6,5% от общего числа занятых в науке. Профессорско-преподавательский состав насчитывает порядка 17%. Вузовский сектор обладает чуть больше 12% основных средств по привлечению к научной деятельности. По статистике, затраты на НИР имеют около 38% аккредитованных вузов, почти 100% государственных вузов Рособразования. Всего 20% российского преподавательского состава участвует в оплачиваемых научно-исследовательских работах любого уровня, из внутренних затрат около 10% приходится на исследования. Важной проблемой остается проблема старения кадров. У докторов наук возраст приблизился к шестидесяти годам, у кандидатов – к 53.

 

Задачи научных исследований в системе высшего образования вполне очевидны. Прежде всего, это обновление содержания образования. Как известно, в высокотехнологичных отраслях экономики базовые технологии меняются каждые пять лет, а производные - каждые три года. Занятие научной работой позволяет профессорско-преподавательскому составу быть осведомленным в достижениях мирового уровня. В 2005 году на финансирование научно-исследовательских работ гражданского назначения выделено 56 млрд., на 2006 год ожидается 79 млрд. рублей. В 2004 году затраты на научные исследования складывались из разных поступлений: 21% получали от Рособразования, около 4% дала Роснаука, по хозяйственным договорам шло почти 52%, зарубежный источник составил около 8%.  В  2005 году ситуация изменилась. Роснаука увеличила финансирование примерно на 500 млн. Сметное немного уменьшилось – на 200 млн., хотя в абсолютной величине они остались неизменны, более того, произошла некая индексация по методике, предложенной Министерством Финансов. В целом финансирование вузов по системе в 2005 году увеличилось в связи с тем, что вступила в действие новая редакция Федерально-целевой научно-технической программы «Исследования и разработки по приоритетным направлениям развития науки и техники». В этом году вузы выиграли 1 млрд. 300 тыс. рублей, что составляет 16% от общего бюджета программ. Из этой суммы 1 млрд. приходится на учреждения, подведомственные Рособразованию.

 

Я также хотел бы остановиться на статусности науки  в высшей школе. Министерство образования и науки ужесточило критерии по научной деятельности для получения государственной аккредитации. Раньше надо было иметь 6 тыс. рублей в год на 1 единицу профессорско-преподавательского состава, сейчас эта цифра выросла примерно втрое. Для университетов она составляет не менее 18 тыс. рублей, для ведущих технических вузов - примерно в 10-15 раз больше. Исчез пункт об обязательном открытии аспирантуры. 

 

 Несколько слов об интеграции науки и образования. Министерство образования и науки сейчас вносит в правительство соответствующие поправки в законодательство, в три базовых закона о науке и высшем образовании после узкого профессионального образования. Основные цели, которые мы достигаем таким образом: введение общих положений об интеграции. Это определение правового статуса, обеспечение возможностей создания и функционирования интеграционных структур: базовых кафедр вузов, базовых лабораторий в вузах и научно-исследовательских институтах.

 

Важный пункт – предоставление учреждению возможности использования закрепленного за ним имущества и оборудования в целях образовательной и научной деятельности. Интеграция науки и образования существует на трех разных уровнях: вуз, министерство, как субъект бюджетного планирования, и Российская Федерация. В вузе наука является важнейшим квалификационным показателем деятельности  заведения в целом  и отдельного преподавателя.

 

Для большей мотивации преподавателя на занятия научной работой будет пересмотрена нормативно-правовая база и введены ужесточающие параметры при избрании на должность. В этом плане помимо индекса цитируемости надо использовать другие формы, хорошо опробованные за границей. Это предоставление творческого отпуска, библиотечных дней, научные стажировки. При переизбрании на должность для профессора надо иметь определенное количество публикаций, рекомендованных ВАК для защиты докторской диссертации. Это можно предложить и для доцента. На уровне министерства существует множество структур, которые определяют уровень и качество высшего профессионального образования. Это, прежде всего, учебно-методические объединения, научно-методические советы и т.д. На наш взгляд, необходимо координировать на уровне министерства деятельность таких различных общественных структур для взаимовлияния науки и образования друг на друга и для содержательной интеграции  образования и науки. Если говорить об интеграции на уровне государства, прежде всего надо добиться соответствующего взаимодействия между системой высшего профессионального образования и системой РАН, государственных научных центров, созданием научно-образовательных комплексов разного уровня юридического содержания и направленности.

 

Последнее, о чем я хочу сказать, это подготовка научных кадров. За последние десять лет наблюдается рост числа аспирантов. С другой стороны уменьшилось число аспирантов, которые обучаются за счет средств федерального бюджета, видно, так как в последние годы министерство предпринимает попытки ограничить их число. Министерство разработало и направило в правительство соответствующие меры по повышению эффективности аспирантуры и докторантуры. Прежде всего, это касается пересмотра планов приема в аспирантуру за счет средств федерального бюджета организаций с низкой эффективностью аспирантуры. Во-вторых, это отмена чрезмерных требований об открытии аспирантуры в аккредитационных модулях академии и института. Далее это проведение перелицензирования программ послевузовского профессионального образования. Есть ограничение числа аспирантов, которым может руководить один научный руководитель. Совершенно ясно, что отсутствие такого ограничения – лазейка для бесконтрольного роста аспирантов, в том числе, и платной формы. Из наших предложений, которые прозвучали на коллегии министерства, видно, что мы предлагаем достаточно радикальное сокращение контрольных цифр приема – до 30%. Мы также ведем исследования и анализ эффективности аспирантуры для различных секторов госсектора. Здесь приведены данные для вузовского сектора, для академического, прочих НИИ. Видно, что процент выпуска защиты диссертаций крайне низок, что означает неэффективность аспирантуры. Какие мы видим задачи? Это концентрация ограниченных ресурсов государства выделяемых на научные исследования на ограниченном числе передовых научно-образовательных центров, университетов, созданных на базе ведущих вузов академических отраслевых институтов. Концентрация и конкурсность – первый лозунг, который здесь провозглашается. Далее - это инфраструктурное обеспечение интеграционных процессов науки и образования. Третья важнейшая проблема – развитие кадрового потенциала, привлечение и закрепление молодежи в науку и высшее образование. Если рассматривать индикаторы достижения этих программных целей, то я бы обратил внимание, что удельный вес сектора высшего образования во внутренних затратах, который включает все затраты на НИР, должен за 4-5 лет возрасти с 6% до 12%. Мы планируем, что внутренние затраты на одного исследователя возрастут в несколько раз. Планируется также увеличить долю основных средств, которые приходятся на сектор вузовской науки. Спасибо за внимание.

 

Константин КИСЕЛЕВ:

 

У нас есть пять минут на вопросы к докладчику.

 

Виктор СОЙФЕР, ректор ГОУ ВПО «Самарский государственный аэрокосмический университет имени академика С.П. Королева»:

 

Я бы просил организаторов нашей встречи разослать материал доклада, в нем содержится много интересного. К Михаилу Николаевичу у меня два вопроса. Во-первых, было бы интересно проанализировать результативность заявок на финансирование в различные программы и фонды и на одном из круглых столов это обсудить. Второй вопрос касается кадров. Не прослеживается в дальнейшем судьба аспиранта в том смысле, остался ли он работать в науке или, защитив диссертацию, прекратил заниматься научной деятельностью. Эта статистика представляет значительный интерес. Если она есть, я считаю, что эта тема для отдельного возможного обсуждения. Спасибо.

 

Михаил СТРИХАНОВ:

 

О результативности я могу сказать по тем программам, которые мы знаем. По программе «Развитие научного потенциала в высшей школе» конкурсность была 1:3,5. По федерально-целевой научно-технической программе ситуация более сложная. Там сначала отбирается лот и утверждается научно-координационным советом, потом объявляется конкурс среди исполнителей. Конкурс там высочайший. Что касается судьбы аспирантов, Вы затронули ключевой вопрос. Наша главная проблема состоит в том, что мы забываем о наших лучших людях, и у нас отсутствует возможность кадрового роста. Если молодой человек будет знать, что он защитит докторскую диссертацию и займет место заведующего кафедрой в обозримом будущем до 60-ти лет, наверное, у нас привлечение к науке и к образованию будет более эффективным. Решается это не так просто. В любом случае, у нас есть гранты Президента Российской Федерации для молодых кандидатов и докторов, есть государственный ресурс, который можно использовать. Что касается статистики, только10% остается в науке и в высшем образовании из тех, кто окончил аспирантуру.

 

Александр ЗАСЕДАТЕЛЕВ, заместитель директора Института молекулярной биологии РАН:

 

Михаил Николаевич, у Вас есть данные, сколько стоит одна публикация в реферируемом журнале в вузовском секторе науки? Нам на прошлом совещании приводили цифры, интересно, как это обстоит и в вузовском секторе, сколько на одну публикацию приходится ученых?

 

Михаил СТРИХАНОВ:

 

Я бы сказал, сколько публикаций на ученого. Мы еще не доросли до того, что на одну публикацию приходится 100 ученых. Цифры называть не рискну, а что касается оплаты журналов, есть оплачиваемые и неоплачиваемые публикации, которые весьма разнятся. Критерий, о котором говорите Вы, важен в том смысле, что есть средства госбюджета, затраченные на фундаментальную науку. А сколько стоит одна публикация?

 

Александр ЗАСЕДАТЕЛЕВ:

 

Именно это я и имел в виду.

 

Михаил СТРИХАНОВ:

 

Тогда надо считать цифры. Число публикаций есть, и бюджет тоже есть. Надо одно на другое поделить, но сразу ответить я не готов.

 

Вадим ПЕТРУНИН, заведующий Отраслевой лабораторией Московского инженерно-физического института:

 

Я двадцать пять лет занимаюсь интеграцией отраслевой науки и образования. Мой вопрос связан с двумя интересными фактами. Мне хотелось бы знать, рассматривает ли Ваше управление вопрос дальнейшей интеграции не только в рамках нашего Министерства образования и науки, а интеграцию науки, образования и экономики в промышленности, которая сегодня, к сожалению, слабо востребует подготовленных нами классных специалистов после аспирантуры. Я на своем примере знаю, что мои бывшие аспиранты в основном работают за рубежом и даже не в той отрасли науки, которой их учили.

 

Вы употребили очень важный термин – исследовательский университет. Я знаю, что это такое на Западе. У нас в России очень важно развивать статус не просто университета, а статус исследовательского университета. Есть ли в министерстве хотя бы наброски, что под этим подразумевается?

 

Михаил СТРИХАНОВ:

 

Я начну с последнего вопроса. Существуют различные определения, тут существует терминологическая путаница. Два года тому назад в Минобразовании долго думали, как определить «элитные вузы». В результате остановились на термине – ведущие вузы. В действительности существуют другие определения – исследовательский университет, инновационный университет, научно-учебный производственный комплекс (сколько хотите). Мы рассматриваем исследовательский университет по западному образцу как учебное заведение с высокой концентрацией науки. Существует большое количество критериев, которые уравнивают научную и образовательную деятельности в этом исследовательском университете. Что касается связи с промышленностью, на мой взгляд, это должно входить в соответствующий аккредитационный показатель технических университетов. Номинация «технический университет» означает, что соответствующее учебное заведение должно иметь прочную связь с промышленностью для того, чтобы, во-первых, готовить соответствующих выпускников; во-вторых, чтобы использовать базу и т.д. Эти вопросы мы и пытаемся решить. Здесь существуют разные трудности и, прежде всего, в плане нормативов. Простейший вопрос –  законодательство в Гражданском Кодексе не позволяет университетам образовывать инновационную шубу, то есть, университет – госучреждение – не может быть учредителем малых предприятий. Это означает, что вся наша национальная инновационная структура – некий фантом, который к институтам академии наук или кому угодно не имеет юридически никакого отношения. Поэтому надо, прежде всего, внести поправки в законодательство. Я приводил закон об интеграции. Всем очевидно, что вряд ли здесь найдется такой человек, который скажет, что он против этих принципов. Мы бьемся с этим законом с тех пор, как только образовалось министерство. Существуют некие тормозящие моменты в менталитете государства, которые не позволяют менять даже те законы, которые связанны с очевидными вещами. Как только нам удастся совместно преодолеть этот барьер, будет пройден критический уровень, и мы пойдем дальше. Пока все это делать незаконно.

 

Константин КИСЕЛЕВ:

 

Спасибо, Михаил Николаевич. Следующее сообщение сделает Заседателев Александр Сергеевич.

 

Александр ЗАСЕДАТЕЛЕВ:

 

Большое спасибо. Каждый из нас по-разному представляет, для чего происходит эта встреча. Я думаю, нас пригласили высказать свою точку зрения по тому вопросу, который обозначен в повестке дня. Если здесь обсуждается вузовский сектор, то это кафедра молекулярной биофизики Московского физического института в г. Долгопрудный - всем известный Физтех. С моей точки зрения, понятия вузовской или прикладной науки не существует. Есть просто наука или ее нет. Меня очень впечатлил доклад на предыдущей нашей встрече, где было сказано, что в среднем (это данные из Интернета) на одну публикацию приходится 120 ученых. Это убийственные данные, это труп в смысле науки. С другой стороны, я хотел бы рассказать про нашу кафедру молекулярной биофизики. Так получилось, что мы оказались в лодке, когда Титаник затонул. Интеграция была заложена при организации Физтеха: первые три года студенты проходят общеобразовательный курс, с четвертого курса распределяются по специализациям на кафедры базовых предприятий или институтов. Если база рухнула в эти трудные годы, соответственно, рухнула и кафедра. Базой для нашей кафедры является Институт молекулярной биологии, который был создан академиком Энгельгардтом в 1959 году по принципу - треть физиков, треть биологов, треть химиков. Он делал все для того, чтобы ученые в его институте могли выезжать за рубеж и устанавливать прочные связи с мировой наукой. Когда начался кризис финансирования, такая организация помогла наладить систему работы по зарубежным грантам, и , таким образом, спасти институтскую науку.  

 

Фактически, лекторами для студентов являются профессора института, каждый из них читает курс 2 часа в неделю. Никакой погони за часами у нас нет, читают только дисциплины, к которым они имеют отношение. На первой встрече со студентами, обычно это третий курс, я спрашиваю, чего они хотят. Для многих цель - диплом о высшем образовании, и не секрет, что обучение в вузе дает отсрочку от армии. Но в таком случае не стоит идти на нашу кафедру. У нас, как правило,  к шестому курсу студенты, занимаясь только наукой, имеют до трех публикаций в реферируемых журналах, в том числе, международных. На нашем факультете тринадцать кафедр, и на каждую приходится одно - два места в аспирантуру. Обычно я получаю столько мест в аспирантуре, сколько прошу, основанием служит количество студентов с публикациями. Как правило, это семь-восемь человек ежегодно, однажды было одиннадцать. Не принять в аспирантуру человека при наличии публикаций нельзя. Соответственно, кто-то не получает эти места. Студенты нашей кафедры об этом знают уже на четвертом курсе. В сентябре, придя на базовую кафедру, каждый студент может отчитаться, что он уже сделал в науке сам за прошедшее время. Никакого удивления это не вызывает, так как за полгода до распределения им говорят, что в летнее время они должны искать себе место. По словам одной студентки, из-за того, что институт был закрыт по причине невыплаты заработной платы, ей удалось проработать только две недели, и занятие было одно: пришлось мыть лабораторную посуду. Мы спросили, как она это делала, как она готовит растворы и т.д. Был дан грамотный ответ, и девушка получила «отлично». Обычно в первом случае такие отметки получают четыре-пять человек, что означает: приняты на кафедру, остальных приглашают на беседу в декабре. Ничего другого делать не нужно, студенты сами демонстрируют высокую планку занятий и результатов, они соревнуются, ориентируясь друг на друга. Если кто-то из них выступает с блестящим докладом, то задача руководства кафедры состоит в том, чтобы студенты попали в действительные ведущие научные коллективы. Я сразу советую молодежи посмотреть, какие публикации были у заведующего, хотят ли они быть в этой лаборатории, вести такие же работы. В ядерной физике, в фундаментальных областях соотношение между затратами на инструментальную базу и на ученого различается на порядки. Это второе, в чем повезло. Важную роль в науке играет состязательность. Энгельгардт, основатель института, проводил ежегодные конкурсы научных работ, каждый сотрудник мог выступить со своей работой, а дальше комиссия тайным голосованием определяла победителей. Как известно, в своем Отечестве победить более трудно, но более престижно: по этим результатам решается вопрос кадрового повышения. Борьба за гранты тоже является конкурсной борьбой, для того чтобы не стоять с протянутой рукой, нужно получать финансирование за рубежом. Мы не отказываемся от бюджета, но эти средства не могут покрыть потребностей полноценного развития в научном коллективе. Хотелось бы обозначить несколько болевых точек именно в системе образования. Вновь поднимает вопрос: а куда дальше уходят студенты? Встречаясь с третьекурсниками,  мы говорим, что если они хотят работать в науке, нужно планировать свою жизнь из учета того, что на 90% придется работать за рубежом. Давление финансовое очень велико, надо создавать семью, квартиру, обеспечивать детей  и родителей и т.д. Вот и уезжают студенты, на которых тратятся государственные деньги. С другой стороны, я не слышал, чтобы кто-нибудь говорил о проблеме миграции мозгов из Африки. А мы должны знать и представлять, что количество талантливых детей равномерно рождается по всему миру. Просто у нас в Советском Союзе и в России пока еще сохранена система, которая дает возможность шанс получить начальное образование, среднее и высшее. У Физтеха даже были выездные комиссии в Киев, на Дальний Восток, чтобы молодежь получила этот шанс: пройти через собеседование, сдать экзамен и оказаться, в конце концов, в лучшем высшем элитном вузе страны. То, что потом выпускник уходит от нас в Гарвард в аспирантуру или куда-то еще, с моей точки зрения, можно перефразировать, что государство, которое не хочет кормить своих ученых, будет кормить ученых чужих. Как не повышается цена на нефть, а цена на высокотехнологичный продукт, создаваемый за рубежом, будет расти еще быстрее, и нам придется его покупать. Возможно, если там будет больше ученых, цена на этот продукт будет понижаться и для нас это может как-то вернуться, не знаю. Что сейчас происходит? На Физтехе я обнаруживаю себя, к сожалению, на ученом совете как относительно молодого человека. Остались люди, которые всецело преданы системе настоящего образования. Это деды учат внуков, средний возраст за семьдесят лет. Лет через десять-пятнадцать нас не будет. Талант методиста в науке еще реже встречается, чем талант ученого. Такие ребята есть на курсе, они смогут обучать. Этим людям и нужно давать квартиры, государство никогда не прогадает, если начнет сразу давать им месячную зарплату в 60 тыс. рублей для того, чтобы они остались в стране, имея полное обеспечение. Давайте их рассматривать как своих духовных детей. Почему мы должны им отказывать? Постановка вопроса, что нельзя давать молодым такие большие зарплаты, если у нас профессора получают 100-200 долларов, ошибочна. Простите, мы имели все в прежние годы в Советском Союзе! Благодарю за внимание.

 

Константин КИСЕЛЕВ:

 

Спасибо. Я хочу предоставить слово Трояну Владимиру Николаевичу, который является проректором  Санкт-Петербургского государственного университета.

 

Владимир ТРОЯН, проректор по научной работе Санкт-Петербургского государственного университета:

 

Уважаемые коллеги! Я с удовольствием выслушал выступление коллеги из Физтеха. Многие моменты, на которых он остановился, лежат на поверхности и всегда обсуждаются на таких форумах и совещаниях. Я бы хотел более четко остановиться на проблеме вузовской науки и тех категориях сотрудников, которые осуществляют эту науку. Это, безусловно, профессора, доценты, ассистенты. Мы все прекрасно понимаем, что наши преподаватели не могут не заниматься научной работой, иначе это превращается в заштатный пединститут (без обиды будет сказано по отношению к педагогической науке), но, к сожалению, так было и во многих пединститутах, которые сейчас стали называться университетами. Отсутствует научная школа, отсутствует научная традиция, отсутствует инфраструктура научных исследований. Все-таки в ведущих университетах России, каких немало во всех регионах России, наука и образование всегда были вместе, были единым целом. На самом деле невозможно подготовить специалиста высокой квалификации без соответствующей научной базы, без проведения исследований совместно со студентами, с аспирантами, профессорами, нашими научными сотрудниками. Безусловно, для тех направлений, которые связаны, прежде всего, с проведением эксперимента, очень важна инфраструктура. Она в большинстве университетов обеспечивается научно-исследовательскими институтами. Многие из них были созданы постановлением Совнаркома еще в тридцатые годы, и работают по сей день. Я бы не сказал, что картина очень мрачная. Нельзя говорить о том, что вузовская наука умерла, а мы сейчас присутствуем на красивых похоронах, должны нести венки и посыпать голову пеплом. Слухи о смерти несколько преувеличены. Я могу доказать это на примере нашего университета, в котором сейчас действует 15 научно-исследовательских институтов, работает более 1,5 тыс. научных сотрудников, кроме того, около 2 тыс. совместителей. Большинство этих НИИ относятся к естественнонаучной области. Главная проблема, над которой мы бьемся на протяжении многих лет - это многоканальное программно-целевое финансирование, принцип которого был провозглашен в 1990-е гг. и представлен в законе «О науке и научно-технической политике». На вузовской науке это новое веяние сказалось не самым благоприятным образом: базовое финансирование уменьшилось и стало составлять 20-25% от необходимых затрат, которые нужны для поддержки штатного расписания. Нам говорят,  есть много программ: федерально-целевая, по развитию научного потенциала высшей школы, выигрывайте и сможете безбедно существовать! Внешне все обстоит благополучно, и средства на эти программы выделяются большие, но без базового финансирования очень трудно, практически невозможно поддерживать постоянный контингент научных сотрудников в НИИ. По закону мы должны объявлять конкурс на замещение вакантной должности научного сотрудника, но единый заказ-наряд или тематический план составляется на один год. Каждый год он может меняться. Это раз. В этом году продляется на два года. Но вы прекрасно понимаете, что объявлять конкурс на год, на два, является чрезвычайно сложной проблемой из-за нестабильного положения научного сотрудника – выиграет он грант или не выиграет. Это порождает  социальную напряженность, тем более, что научные сотрудники работают бок о бок с преподавателями, которые имеют, пусть небольшую, но все-таки постоянную зарплату. Совершенно другая ситуация именно для научных сотрудников. Уважаемые коллеги, затрагивая проблему базового финансирования, нам все время говорили, что академию наук тоже скоро перестанут субсидировать из бюджета, останется только финансирование конкурсное. Сейчас мы видим другую ситуацию, когда 25 млрд. рублей выделяется на Академию наук именно на базовое финансирование, в то время как 700 млн. рублей выделяется на все вузы России. Плюс программа, которая сейчас объявлена, это порядка 1,8 млрд. рублей. 2,5 млрд. рублей по сравнению с 25 млрд.! А если учесть, что у нас активно занимаются научной работой и профессора, это несопоставимые суммы. Докторов наук в наших вузах не меньше, чем в Академии наук, а я думаю, что даже больше. Это вторая проблема. Третья проблема, которую мне хотелось затронуть - оборудование. Здесь много говорили об утечке мозгов. Ребята уезжают, но не только потому, что где-то выше зарплата, а еще и по той причине, что там есть возможность для проведения современных научных исследований. Если материально-техническая база многих вузов устарела на 80%, а отдельные приборы мы получали чаще всего за счет зарубежных грантов и небольшой поддержки Министерства образования и науки, то это тоже одна из причин, почему наши университетские лаборатории, наши кафедры сейчас испытывают такой голод в молодых талантливых научных сотрудниках. Та потенциальная яма, которая у нас сейчас есть - где-то от 27-30 лет до 45, эти пятнадцать наиболее плодотворных лет, что всегда было характерной чертой наших научных школ, когда шла непрерывная цепочка: от студента к ассистенту, научному сотруднику, доценту и к профессору. Эту преемственность поколений, в том числе, и методические навыки, и научные исследования мы потеряем безвозвратно, если ситуация не изменится. Еще один вопрос по поводу финансирования. Много разговоров, много различных предложений на протяжении последних десяти лет, неоднократно возникал вопрос о выделении группы ведущих университетов, которые были бы центрами кристаллизации и науки, и образования, и инновационных процессов в образовании. Но ни одно министерство, ни один руководитель до сих пор пока не взял на себя смелость провести эту реформу. Я прекрасно понимаю, что это очень сложно: назвать критерии и выделить ведущие вузы, и сохранить их  не только в Москве и Санкт-Петербурге, но и в регионах России, но тогда у нас есть шанс сохранить то, что связано и с наукой, и с образованием, и с научными школами. Вопрос о взаимодействии между академией наук и вузами на протяжении последних шести лет мы  обсуждали неоднократно. Долгое время действовала программа «Интеграция фундаментальной науки высшего образования», сослужившая хорошую службу для такого альянса. Многие академические институты были базой для подготовки специалистов высокой квалификации, прежде всего, это дипломные работы, кандидатские диссертации. И в нашем университете такая традиция существует давно, десятки лет мы успешно взаимодействуем с Физтехом и многими другими институтами. Надо было просто насытить эту программу средствами и не размывать ее, потому что в конце она уже выполняла слишком большое количество функций, и те средства, которые поступали на учебно-научные центры, были недостаточными для поддержки интеграции. Здесь очень важно решить все правовые вопросы, чтобы не было проблем с созданием и базовых кафедр, и лабораторий. Сейчас эти вопросы «висят» в воздухе, хотя работы идут. Наконец, о талантливой молодежи. Мне кажется, что Министерство образования и науки в последние годы сделало очень много. Было создано несколько программ:  это российская программа поддержки молодых кандидатов наук до 35 лет, это программа поддержки аспирантов, сейчас все они существуют в рамках президентских стипендий и президентских грантов. Мне кажется, главная проблема заключается в том, что нельзя эти конкурсы, по крайней мере, для молодых кандидатов наук объявлять на один год или два. Нужна программа, как на Западе - на пять лет, конечно, с соответствующими отчетами. Если это будет грант в 400-500 тыс. рублей в течение пяти гарантированных лет, если будет возможность молодому человеку участвовать в ипотечном кредитовании на получение жилья (не под 9-10%, а на 20 лет под 3% как на Западе), тогда у нас есть шанс наиболее талантливых перспективных ребят сохранить здесь, в России. Но всякая медаль имеет две стороны, и наряду с негативом есть что-то и положительное. Очень много представителей наших научных школ сейчас работают по всему миру. Иногда приезжаешь в Беркли, и там, на математическом семинаре или у физиков-теоретиков чаще всего говорят по-русски. Получается ситуация, что распространение наше по планете (как говорил Высоцкий)  действительно всеобъемлюще, что касается наших научных школ. Что необходимо сделать? Надо продумать условия, чтобы эти ребята, которые сейчас имеют хороший опыт,  приехали, пусть не для полного возвращения, но хотя бы на семестр, почитали курсы лекций, поработали со студентами. Создание этих условий в программе «Соотечественники», которая может осуществить эту функцию, была бы тоже очень полезной. Это сразу бы оживило и весь учебный процесс, и эти молодые ребята вдохнули бы новую жизнь в нашу университетскую среду, нам есть чему у них учиться. Это нормальный естественный процесс, по крайней мере, в Корее так было после войны. Они бросили клич по всему миру: «Корея в опасности! У нас ничего нет, нет полезных ископаемых, но мы хотим возродить нашу страну!». И они не только возродили Южную Корею, но сейчас являются мировыми лидерами во многих направлениях мировых технологий. Благодаря такой консолидации нации получился мощный скачок. У нас есть все основания, чтобы это сделать, но надо самим протянуть руку этим людям и сделать первый шаг им навстречу. Спасибо.

 

Владимир ИВАНОВ, начальник Научно-организационного управления РАН:

 

Владимир Николаевич, Вы абсолютно справедливо сказали, что в высшей школе докторов и кандидатов наук больше, чем в Российской академии наук. При этом был тезис, что высшей школе не хватает денег на развитие научных исследований. Но для того, чтобы сделать любую диссертацию, нужны достаточно большие финансовые средства. Первый вопрос – откуда взялись деньги на эти диссертации? Второй вопрос – если в высшей школе такое большое количество докторов и кандидатов наук, то почему (как показал Михаил Николаевич в своей статистике) только 6% от научного потенциала госсектора науки поставляет высшая школа?

 

Владимир ТРОЯН:

 

Я бы ответил на первый вопрос, потому что статистика – вещь лукавая. А на первый Ваш вопрос я отвечу. На самом деле ситуация парадоксальная. Не хватка денег способствует тому, что наши молодые люди, по сути дела, с минимальными средствами достигают очень высоких результатов. Один маленький пример. Наш аспирант приехал в свободный университет в Берлин, и там был неисправен прибор с очень высокой разрешающей способностью стоимостью 500 тыс. марок. Он попросил разрешения разобраться с этим прибором.  В течение двух недель изучал его, попросил купить детали на 200 марок и мало того, что привел прибор в порядок, он еще и добился увеличения его разрешающей способности. Вот эта школа, которая есть. Наши ученые фактически творят чудеса. Но это не говорит о том, что надо оставлять все в прежнем состоянии. Конечно, у нас есть приборы, которые закуплены за счет и зарубежных грантов, и наших российских, но их недостаточно. Я говорю  в целом о старении материально-технической и приборной базы нашей вузовской науки.

 

Константин КИСЕЛЕВ:

 

Я хочу предоставить слово Наталье Яковлевне Сотниковой.

 

Наталья СОТНИКОВА, старший научный сотрудник Астрономического института им. В.В.Соболева Санкт-Петербургского государственного университета:

 

Уважаемые коллеги! Мое выступление будет очень сильно перекликаться с выступлением Владимира Николаевича Трояна хотя бы потому, что мы работаем в одном и том же вузе – Санкт-Петербургском государственном университете. Единственное, что оно будет более приземленным, чем предыдущее выступление. Хочу начать с того, что тема нынешнего круглого стола «Вузовский сектор науки» заявлена слишком широко. Нужно иметь в виду, что сеть университетов в Российской Федерации крайне неоднородна по своей образовательной направленности. У нас есть классические университеты, которые ведут подготовку в самом широком диапазоне специализации. У нас есть технические, педвузы и т.д. Вторая неоднородность связана с тем, что направление научной деятельности университетов тоже разное. Есть университеты, которые занимаются  преимущественно фундаментальными исследованиями. В технических вузах совсем другая направленность - это прикладные разработки. Из этих простых вещей сразу же следует вывод: чрезвычайно опасно обсуждать проблемы науки в российских вузах в целом и намечать общие универсальные и (как у нас любят) глобальные рецепты для их разрешения. Отправной точкой любого такого обсуждения должно быть четкое определение групп университетов одного типа, иначе будет бессмыслица – средняя температура по больнице. Я работаю в университете, который называется университетом исследовательского типа, иногда его называют: классического типа. На таком примере и буду говорить о болевых точках. Одна из наиболее характерных особенностей научной деятельности в университетах исследовательского типа – мощная сеть научных школ. Если взять гранты Президента  за 2003-2004 гг. (их было 740), более 170-ти ведущих научных школ получили поддержку, из них более 20% приходится на университеты. Но самое интересное, что более 80% из этих ведущих школ приходится на десятку университетов, которые мы привыкли называть университетами классического типа. С одной оговоркой, что здесь присутствует МЭИ, МАИ, МГТУ им. Н.Э.Баумана, в которых, хотя это и технические университеты, очень сильно фундаментальное ядро. К сожалению, у меня нет данных по Новосибирскому университету, я уверена, что он тоже сюда вошел бы. Вторая особенность – ведение научной деятельности в такого рода вузах. Центр тяжести научных исследований во многих случаях падает на НИИ в составе  университетов. Владимир Николаевич сказал, что в нашем университете 12 НИИ, я взяла данные с официальных сайтов. Можно прикинуть, что на всю страну порядка 60-ти - 70-ти таких научно-исследовательских институтов. Характерная численность научных сотрудников в одном НИИ – 100-150 человек. Не трудно, перемножив одно число на другое, понять, что общая численность научных сотрудников университетских НИИ  не больше 8 тыс. человек, что на порядок меньше научных сотрудников в системе РАН. Еще пара характеристик, касающихся этих институтов. История некоторых институтов насчитывает более 100 лет, остальные создавались на гребне двух волн: в 30-е и в 70-е годы. Из этой коротенькой характеристики можно сделать такое заключение. В университетах исследовательского типа уже имеется сложившаяся система ведения успешной научной деятельности, а именно, система НИИ. Если взять институты, ведущие в основном фундаментальную деятельность, то их нынешнее состояние можно охарактеризовать следующей фразой: они не живут, они выживают. Хотя Владимир Николаевич сказал, что слухи о вузовской науке сильно преувеличены, состояние научно-исследовательских институтов очень сильно напоминает коматозное состояние. В чем суть проблемы, откуда можно сделать такой вывод? Суть проблемы прозвучала в выступлении предыдущего докладчика. Я хочу расставить другие акценты, затронув этот вопрос. Когда в 1990-м  году возник многоканальный принцип финансирования науки, в него были заложены глубокие противоречия. С одной стороны, была сохранена старая форма организации научной деятельности в крупных вузах. Формально были сохранены все институты. Между тем, базовое финансирование приняло совершенно абсурдные формы, а  именно, формы госзаказа, которые сейчас стыдливо называются тематическим планом и которые входят в программу поддержки развития научного потенциала вузовской науки. Эта схема, как калька, была переснята со схемы финансирования отраслевых институтов в Советском Союзе, которые финансировал Госплан и Госкомитет по науке и технике. Если говорить о конкурсной части, грантах и программах, на самом деле никаких механизмов до сих пор не разработано. Если брать программную часть конкурсной составляющей и нынешнюю ведомственную программу развития научного потенциала высшей школы, то я могу сказать что она забюрократизирована. Все ее документы невнятны, пестрят противоречиями, в конкурсе в завуалированном виде заложена лазейка для оплаты организационно-методической работы самих чиновников, иначе как объяснить гигантское количество направлений начинающихся словами «научно-методическое обеспечение», а дальше идут слова и слова? По крайней мере, низовые сотрудники иначе это не воспринимают. Главное, чем грешат эти конкурсы - ученые всегда поставлены в цейтнот, конкурсы, как правило, объявляются за месяц, а то и за две недели до окончания срока подачи документов. Нигде в мире ни один серьезный конкурс не объявляется в такие короткие сроки. Кроме того, есть еще такая вещь – деньги, приходящие по программам. Приходят они непредсказуемым образом и как их тратить, никто не знает. Распределение средств не дает возможности стратегического планирования исследований. Постоянная часть, которая отвечает за это, ничтожно мала. Как же в счете таких противоречий выглядит жизнь одного маленького астрономического института в составе Санкт-Петербургского университета. Для начала короткая характеристика. Состав – 44 научных сотрудника, 15 преподавателей, которые ведут научную работу по грантам, проводимым через научно-исследовательский институт. Что касается уровня научной работы, во-первых, у нас две ведущие научные школы, поддержанные грантами Президента. Практически все успешно защищающиеся аспиранты находят позиции в престижных зарубежных университетах. Ежегодно по заказу Американского астрономического общества издается обзор мировых астрономических достижений, в числе  которых  - два-три наших результата. А  теперь о финансировании нашего института. Так называемый единый заказ-наряд составляет 20% от общего бюджета, это 5 млн. рублей. Базового финансирования хватает ровно на 18 ставок для 44 сотрудников. Огромное количество сотрудников сидит на одной четверти ставки. Максимальная зарплата старшего научного сотрудника с учетом всех надбавок составляет 4536 рублей. Средняя зарплата - 1537 рублей. Все остальное мы зарабатываем кровью и потом, добывая те или иные гранты. После этого можно сказать только одно – так жить нельзя, а живем мы так уже пятнадцать лет. Дальше нужно выбирать: либо  просто закрыть науку, превратив университеты исследовательского типа в крупные педвузы, либо сохранить науку преимущественно в НИИ, усилив для этого научную составляющую. Если мы пойдем по второму варианту развития, тут возможен спектр направлений, а именно: перенос центра тяжести научных исследований на кафедры, к чему и ведет Министерская программа развития научного потенциала. Для некоторых областей науки как математика это вполне возможный путь. Другое дело, когда речь идет  о физике, об астрономии, о химии или биологии: уровень научных исследований, проводимых кафедрой, не может дать того спектра направлений, которые дает институт. Можно пойти по модному направлению смычки с академической наукой. Это возможный вариант, сейчас он снова реанимирован, а мы уже имели программу интеграции, которая благополучно ушла в песок. Если взять, к примеру, астрономию, науку, в которой я работаю, то из семи  ведущих научных школ на всю страну всего четыре приходятся на два университета и только три - на академические институты, которых в десять раз больше университетских институтов. Поэтому, говоря о разных областях науки,  нужно думать, кому с кем интегрироваться. Есть, конечно, вариант укрепления и развития уже имеющейся сети НИИ в составе университетов. Я боюсь, что будет большой соблазн пойти по одному из этих двух направлений, хотя бы потому, что эти они предполагают ломку старого, «планов громадье», которое у нас так любят и т.д. и т.п. Из опыта мы знаем, что любая переделка, как правило, в плане финансов  обходится дороже, чем совершенствование варианта, проверенного временем. Поэтому я более подробно рассмотрю этот вариант развития. Что здесь нужно делать? Чтобы понять это, давайте обратимся к схеме финансирования вузов, как распределяются средства. Мы имеем базу - тематический план, которая включена в программу, но суть госзаказа от этого не изменяется. Судя по объему средств, наши институты финансируются как бабочки-однодневки, а не как полноценный человеческий организм, живущий десятки лет. Что нужно менять в данной схеме: во-первых, изменить схему постоянной части финансирования институтов,  потому что госзаказ на фундаментальные исследования – это просто абсурд. Во-вторых, ввести базовое финансирование, увеличенное в соответствии с потребностями развития института по временной шкале, превышающей период жизни тех или иных программ, то есть увеличить его в разы.

 

 Есть разные предложения, как это сделать. Обратимся к схеме финансирования академических институтов. Академия наук – это фактически некий научный фонд, который распределяет деньги по своим отделениям, а отделения финансируют соответствующие институты. Почему бы Министерству по образованию и науке не создать такой же научный фонд, который бы финансировал институты, имеющиеся в некой выделенной группе университетов? Именно фонд, потому что программа – это всегда компания на определенный срок, которая благополучно умирает, как только инициатор программы уходит. Должна быть некая постоянная часть. На это нам могут  возразить: мы будем постоянно вас финансировать, еще и государство станет выдавать вам деньги, и эти средства будут неподконтрольные. Но ведь существует двойное сито для просеивания нежизнеспособных институтов: одно действует на уровне института - все сотрудники уже год работают на контрактных ставках. Кроме того, возможна оценка на уровне министерства: ежегодно каждый вуз сдает многостраничный отчет по спущенным сверху  критериям.

 

Никто не оспаривает тезис о том, что надо перейти к оценке работы институтов по реальному научному выходу. Но нельзя сегодня ввести объективные критерии эффективности, а завтра начинать по ним оценивать по полной программе. Любые разговоры о перестройке научной деятельности в вузовских институтах и справедливом конкурсном делении средств по научным показателям бессмысленны без резкого увеличения финансирования этих институтов и напоминают собрание бомжей на помойке, обсуждающих, кто из них более достоин получить невскрытую найденную банку консервов, а кто менее. В масштабах  страны количество вузов ничтожно мало, количество научных сотрудников на порядок меньше научных сотрудников в академических институтах. Дайте им шанс, потом спросите по полной программе.

 

Алексей ДУБ, директор ГНЦ ЦНИИТМАШ:

 

Скажите, пожалуйста, в этих 5 млн., которые Вы привели, есть какая-то доля средств, которые Вы тратите на коммунальные платежи?

 

 

 

 

Наталья СОТНИКОВА:

 

На коммунальные платежи – нет. Но огромная доля идет на поддержание Интернета, покупку учебной литературы, электронную подписку на ведущие научные журналы, поддержание приборной базы и т.д. Потому что без этого просто невозможно жить.

 

Алексей ДУБ:

 

Я просто имею в виду, что для корректности к этой сумме надо было бы прибавить еще те средства, которые тоже бюджетные.

 

Наталья СОТНИКОВА:

 

У меня нет этих данных. Мы их не видим, мы распоряжаемся 5 млн.

 

Владимир ИВАНОВ:

 

Многие вещи, которые здесь обсуждаются, поднимались и 13 лет назад. Я начну с того тезиса, о котором сказал Владимир Николаевич, что отдельно вузовской науки нет, как нет отраслевой, академической, региональной, да и быть не может. Наука либо есть, либо нет. Другое дело, что делается она в разных организационных структурах, которые принадлежат различным министерствам, ведомствам, академии наук и т.д. Поэтому говорить о модернизации только вузовского сектора несколько бессмысленно, надо говорить о модернизации науки вообще. Если свести к совсем короткому тезису, то основная задача – снять те административные барьеры, которые мы имеем на сегодняшний день. Одной из проблем, которую подняли 15 лет назад и до сих пор обсуждают, это то, что вся наука делается в университетах. Это стратегическая ошибка, которая мало формирует неправильную политику и порождает конфликты в научном сообществе. Часто любят ссылаться на США, в которых вся наука делается именно в университетах. В Германии фундаментальные исследования проводятся  в обществах Макса Планка, Геймгольца, а прикладные – в институте Фраунгофера. В университетах эта доля сведена к минимуму. Во Франции подобная структура, не имеющая аналогов ни в России, ни за рубежом,  получает деньги на проведение чисто фундаментальных исследований, но их лаборатории располагаются на университетских площадях. В Нидерландах - это организация прикладных научных исследований, в организационном плане - аналог нашей академии, на нее распространяется самостоятельный закон и самостоятельное финансирование. Фундаментальными исследованиями занимаются   НВО и Королевская академия искусств и наук. В Финляндии ведущая научная организация – известная компания VTT. Из всех стран  исключение, пожалуй, составляет только Великобритания, где действительно большой удельный вес приходится на вузовскую науку. Вопрос: какую из моделей мы можем выбрать? Или все-таки будем делать свою? Если говорить о США,  доля вузов в общем количестве научных учреждений составляет примерно 14,2%. У нас ситуация лучше: доля научных организаций достигает 19,1%. Теперь по вопросам интеграции. Я посмотрю на это с другой стороны. Все-таки мы исходим из того, что основная задача вузов – готовить кадры для науки, промышленности, экономики, страны в целом. А интеграция науки и образования – это система подготовки специалистов, для которой одним из элементов обучения является участие в реальной научной работе. Интеграция осуществляется на двух уровнях: институциональном и индивидуальном. Индивидуальный уровень – это преподаватели. Надо поднимать зарплату и профессорам, и преподавателям, и стараться делать это гораздо быстрее. Не так много ученых, которые добиваются успеха в преподавании. Это штучный товар. Когда мы говорим о том, что надо студентов готовить по технологиям, без действующих ученых этого не сделать, они пойдут работать в вуз только тогда, когда это будет интересно и выгодно. Теперь перейдем к институциональным вопросам интеграции. С советских времен у нас известны три системы интеграции науки и образования. Классический университет, когда научные исследования проводятся в исследовательских институтах и в лабораториях. В чем проблема с НИИ? Ситуация предельно простая. У нас по гражданскому кодексу запрещено иметь юридическое лицо в юридическом лице. В чем вторая проблема? В том, что в советское время эти НИИ выполняли вполне конкретные и специфические прикладные исследования, и финансировались они не из того бюджета, который шел на гражданскую науку. Когда поменялась структура финансирования, то институты остались без денег, это раз. И второе, сейчас они стоят перед  дилеммой: либо закрываться и входить в структуру института, либо выходить за пределы университета. И то, и другое – конфликт. Кроме того, эти научно-исследовательские институты, ведя конкретную деятельность, имеют определенную лицензию. У нас многие виды деятельности – лицензируемые. Если НИИ переходит в состав университета, то возникает вопрос, сможет ли университет потом получить лицензию. Ведь проблема в чем: университет на то и университет, что не занимается только физикой, но и химией, математикой, экономикой и т.д. А получить лицензию здесь – проблематично. Поэтому надо выходить из этого тупика. Вторая система – система Московского физико-технического института. По этому же пути идет Новосибирский государственный университет, который ориентирован на работу в академии, на подготовку кадров. Система великолепная для выживаемости в том случае, когда наука в НИИ получает устойчивое финансирование. Третья система – МИФИ. Исследования проводятся внутри института. Вуз сам по себе является крупным научным центром. Приведу цифры середины 80-х годов: институт имел общую численность 10 тыс. человек, из них 5 тыс. студентов, столько же сотрудников; в составе  лабораторной базы - свой реактор, ускоритель, собственный завод и другое оборудование, а также филиалы в Дубне, Обнинске и других местах. Это три системы, которые доказали свою эффективность. И за последние 15 лет ничего лучшего не придумали. Одним из выходов может быть создание научно-образовательного комплекса, при котором  вся структура сохранит свое юридическое лицо и систему координации. Исследовательский институт – это вопрос из вопросов. Я бы высказал предположение, что под этот термин больше всего как раз попадает МИФИ и те, кто пошел по этому пути. Это МИЭТ в Зеленограде и ряд других. Именно потому, что там научная деятельность органично вплетена в учебный процесс, и студенты, начиная с третьего курса, работают на кафедрах и занимаются научно-исследовательской деятельностью. Кроме того, институт обладает собственной базой. Есть еще один вариант, когда осуществляется попытка объединить действующие НИИ и действующий вуз, и на этой базе сделать университет. К сожалению, это очень тяжелый путь, потому что сам чисто юридический процесс объединения может занять несколько лет. Базовая кафедра – очень хорошее направление деятельности. Но есть препятствие со стороны законодательства. Как только академия наук начинает обучать на своей базе студентов, мы ожидаем вопросов со стороны контролирующих органов, на каком основании у них сидят студенты. Это федеральное имущество, его должны либо сдавать в аренду университету, либо какими-то другими способами выкручиваться. Сила Физтеха была и остается именно в том, что они используют этот механизм работы. Базовые кафедры располагаются в НИИ, в институтах, руководят ими ведущие ученые-специалисты. Отраслевая проблемная лаборатория – один из инструментов интеграции, известный с советских времен. Конкретная отрасль брала и финансировала определенное направление деятельности. И последнее, что представляется наиболее интересным – это научно-образовательный консорциум. Это тот самый случай, когда у нас мог бы создаваться временный коллектив для проведения конкретных научных исследований. Частично этот механизм был отработан в процессе программы интеграции. Сейчас, к сожалению, от этого подхода отошли, что очень жалко. Если делать, как предлагается, отдельную программу поддержки фундаментальных исследований высшей школы, то мы возвращаемся в 15-летнюю давность, когда мы занимались вопросами выживания. Я напомню, в 1992 году, когда было создано министерство с длинным названием, в структуре которого был Госкомвуз России, была начата реализация двух программ. Одна – «Университеты России» была ориентирована на поддержку именно научных коллективов,  вторая – «Конверсия вузов» - ориентировалась не только на поддержку, но и на дальнейшее развитие и сохранение технологического потенциала. И через 15 лет мы опять возвращаемся к этому вопросу. По-видимому, надо изначально менять идеологию. Представляется, что научно-образовательный консорциум мог бы работать в таком режиме. Когда объявляется конкурс, то ставится условие: обязательное участие и вузов, и других научных организаций. Я не говорю только об академии наук, это могут быть и другие организации. Еще один момент, на котором я хотел бы остановиться. К сожалению, всякие барьеры и не совсем корректная политика, приводят к постоянному выяснению отношений, где науки больше: в академии, вузах и т.д. Давайте с вами пофантазируем, мы возьмем любой физический вуз на ваше усмотрение и попробуем представить, может ли он составит конкуренцию таким организациям, как Курчатовский институт, Физико-технический институт в Санкт-Петербурге, ВНИИ экспериментальной физики в Сарове. И здесь ответ напрашивается сам собой. Поэтому мне представляется, что вузовская наука сейчас занимает вполне определенную конкретную нишу. Вопрос стоит в том, как бы нам снять административные барьеры, и тогда мы можем имеющиеся структуры использовать более эффективно. И несколько слов об академии. Несмотря на все проблемы, у нас есть базовые кафедры и филиалы, их 440. Студентов в системе академии обучается 15,5 тыс., порядка 4 тыс. работает сотрудников РАН. В рамках интеграции создан центр. Совместно с академией подготовлено 1200 специалистов. Проводили исследования 24 тыс. студентов и аспирантов. Подготовлено много новых специализированных курсов и т.д. Сколько народу уезжает? К сожалению, сейчас у нас в стране нет достоверной статистики. Мы можем как-то экспертно оценить  и сказать, что в стране осталось 6% студентов, которые закончили институты, но, по-моему, это не совсем так.

 

Константин КИСЕЛЕВ:

 

Я хочу дать слово господину Стронгину, ректору Нижегородского государственного университета им. Н.И.Лобачевского, а потом Михаил Николаевич в самом конце ответит на претензии, которые были высказаны в его адрес.

 

Роман СТРОНГИН, ректор Нижегородского государственного университета им. Н.И. Лобачевского:

 

Наука и образование – это огромный пласт жизни. Вместе с тем остается общее ощущение, что жизнь бьет ключом, когда бурлит источник финансирования. В ином случае нужны новые подходы и большие организационные усилия. Конечно, если вы на территории нефтяного магната, и он вам что-то дарит – это замечательно, но не воспроизводимо другими. Конечно, мы все согласны с тем, чтобы нас называли федеральным исследовательским национальным университетом и дали несколько миллиардов. Но всем это не дадут, то есть, опять не воспроизводимо. Поэтому идея, что нам кто-то чего-то много даст, не соответствует новому времени. Во всем мире бюджетное финансирование вузов сокращается. Есть особые направления, которое государство должно финансировать. Сейчас хочется это сделать в виде бирки «национальный университет». Поэтому я хотел из всего этого пласта вопросов выбрать один и поговорить о нем на примере нашего университета. Этот опыт, конечно, вырастает из советского прошлого, но он учитывает и новые реалии. Основу этого опыта составляет интеграция. Конечно, можно говорить, давайте сольем академический институт и университет. Но университет многопрофильный, а академический институт узко профильный. Я буду говорить о гибких системах интеграции, которые перестраиваются, приспосабливаются к жизни, а лежащие в проекте законы, в том числе, в Думе, добавят необходимые механизмы. В нашем университете  шесть НИИ, в числе которых  инновационно - технологический центр, международный центр, действует 130 кафедр, есть аспирантура, она объединена в институт аспирантуры и докторантуры. На самом деле, мы давно уже традиционно все интегрируемся. Мы дружим с советами академии наук и других городов, 20 докторских и кандидатских советов обеспечивают защиту. На каждой есть научные лаборатории, они объединены в научно-исследовательскую часть, которую возглавляет Максимов Георгий Артурович, и она по масштабам как большой научно-исследовательский институт, выполняет большие объемы и т.д. Есть традиционные формы интеграции, когда кафедра и научные подразделения в НИИ возглавляются одним человеком, механизм простой, монархического типа. И так формируется единое руководство. То же самое с академией наук, можно возглавлять филиал кафедры в академии наук, они дадут своего человека, это будет филиал данной кафедры. Можно иметь лабораторию академического НИИ в университете. Но жизнь всегда идет немножко впереди права, и право подстраивается под этот процесс. Мы видим это в соответствующих законах. Есть более сложный опыт. У нас есть целый факультет, находящийся в НИИ, это элитная подготовка кадров для академии наук, прием 25 человек. Ему больше 10 лет, в свое время Юрий Сергеевич Осипов и Борис Георгиевич Салтыков подписали приказ о создании со сроком обучения  6 лет, тогда ругательства «магистр» не было. Семестр стажировки в Принстоне оплачивают  американцы. Прекрасная форма, ежегодно дающая нам дипломы и медали за 1-е, 2-е и 3-е места на Всероссийской олимпиаде студентов по физике и математике. В их штате работают специалисты, которые, будучи талантливыми студентами, получали стипендию государства, поскольку имели личные публикации за границей. С 1 курса у каждого свой наставник, у наставника только один студент, в институте 1000 исследователей, так что наставников хватает всем. У каждого место в реальной научной лаборатории, они еще до вуза занимались в школьной лаборатории «Квант», и потому известно, чем они будут заниматься. У нас создан Центр программы, подобные существуют еще примерно в 18 вузах. Центр этот интегрирован и с НИИ, и с научными подразделениями РАН через создание совета и т.д.. Налажено сотрудничество с компанией Intel, она поставила  2 свои лаборатории на факультеты и финансирует их работу с условием, что  50% работающих должны быть студентами. Так  с 3-го курса бизнес подбирает себе перспективных работников. Западные компании научили нас, как надо работать с заказчиком. Так себя ведет и канадская фирма Nortel, и Motorola, и представленная у нас Thelma. У них работают несколько сотен наших выпускников. Например, в Intel в основных лабораториях трудиться 800 наших ребят, плюс они перебросили в Нижний Новгород из Мюнхена центр маркетинга по Восточной Европе. Это еще 110 рабочих мест, все постепенно заполняется нашими людьми. Есть понимание того, что в рекламе присутствует национальный характер. Возьмем наш НИИС, бывший Средмаш, у них есть филиалы наших кафедр, он тоже поставил у нас свои лаборатории, полностью оснастив их оборудованием. Таким образом, возникают в рамках существующего законодательства договорные основы и издаются приказы. Платятся деньги, на которые все организуют. Начиная с 80-х годов, мы вели исследования параллельно с вычислениями, у нас не было своей материальной базы, Intel это обнаружил и поставил нам 7 лет назад вычислитель. А в этом году за полцены мы получили от Intel и IBM двуядерные процессоры на 64 разряда. Пока они первые в России, а завтра будут у всех. Но это все сегодня в вузе, потому что мы готовим кадры, тех, кто сможет программировать такую высокопроизводительную технику. Конечно, эти компании  делают подобные шаги и с выгодой для себя. Так,  Microsoft передал нам бесплатно «море» лицензионного программного обеспечения за 10 тыс. долларов, чтобы мы не пиратствовали. А когда выяснил, что мы можем делать параллельные вычисления в системе Windows, а не в Linux, то нам это специально профинансировали, поскольку Windows раньше так не применялся. И созданный нами учебный практикум войдет в новый комплекс Windows, который будет официально продаваться. Это реальная интеграция, это гигантская работа. Я приведу пример более сложной организации подготовки по специализации физико-твердотельных наноструктур. В этом участвуют Институт физики микроструктур, Институт прикладной физики РАН, наши НИИ, предприятия high-tech’а, но только российские. У нас два факультета. Тяжело объединять конкурентов, все хотят быть хуторами и самыми главными. И на это было 10 лет воспитания корпоративной культуры – сделать прозрачными границы подразделений для интеграции. Как сделать, чтобы все считали, что это правильно? Не объединяются два факультета, части объединяются, и создается работающий коллектив с сохранением их прежних вертикальных привязанностей. Это просто новая жизнь. Создается такой центр, где мы с ним заключаем договоры, и все стороны в исполнении договоров издают соответствующие приказы, создается совет, который всем этим управляет. Теперь я хочу это все немного обобщить. Есть университет, внутри него факультеты, НИИ и много всего. Есть институты РАН. У нас с каждым институтом действует свой договор и приказы, мы создали филиалы совместных лабораторий. Кроме того, вместе со всеми институтами мы создали Нижегородский объединенный учебный центр университетов и институтов РАН на правах простого товарищества. И то, о чем я рассказывал, есть структуры внутри этого простого товарищества. У нас есть промышленность, договоры с предприятиями. Мы входим и в ассоциацию промышленников-предпринимателей, входим в ее правление, и с ними у нас тоже договор. Мы интересуемся, как государство делает эти законы, но и сами тоже разрабатываем. Мы создаем также малые фирмы, это отдельная большая вещь. Вообще, наш министр – один из самых больших инноваторов. Он вместе с Бортником был инициатором программы «Старт». Мы в рамках этой программы рассмотрели более 800 проектов, создали 70 малых фирм, конечно, нам хотелось бы быть учредителями этих фирм. Но пока это невозможно. Мы опять ищем творческие формы с какими-то законодательными аспектами, как с ними сотрудничать. Но эти фирмы – уникальная база для практики наших студентов. И мы имеем первый опыт в России трансфера технологий и предпринимательства в научно-технической сфере, которая уже много раз выпускала менеджеров наукоемких фирм. Это физики, химики, математики. У нас новая налоговая система в стране, и есть новые специальности. Мы – единственные готовим в округе кадры. При отсутствии необходимой литературы это делается совместно с налоговым управлением. Налоговый генерал, доктор наук, возглавляет кафедру систем налогообложения. Он полностью ее оснастил. Все студенты практикуются в районных и городских службах. С прокуратурой у нас большой договор, они с 3-го курса ведут свою специализацию. Мы – единственные в округе готовим специалистов для таможенного дела. Так что интеграция относится ко всему. Мы создали отделение биомедицины, в институте прикладной физики РАН создали соответствующую кафедру. Другой вуз – медицинская академия. Мы с ними сотрудничаем. Надо со всеми дружить, это трудно, но очень эффективно. Как выглядит объединенный учебно-научный центр университета институтов РАН? Это учебно-научный центр, туда входят институты академии наук, научно-исследовательские институты, технологические центр и т.д. Это я рассказывал о той интеграции, которая все-таки длительна. Она может существовать годы, тематика такая. А бывают короткие, рисковые проекты. И не надо в новое время от них отказываться. Кому-то на то исследование  дается всего лишь полгода, но на это готовы дать деньги. Например, профессор придумал, как сделать шовную нить, которая рассасывается сама. Ему 60, и никакую фирму он не организует, нет ни сил, ни малейшего желания. Оказывается, деньги могут принести одни люди, а сделать работу – другие. И надо научиться с этим работать. Поэтому мы создали, помимо вертикальной традиционной структуры университета, не разрушая ее факультеты, кафедры, которые были держателями научных школ, технологий, оборудования и т.д., горизонтальный университет, в котором нет преподавателей, ученых, но в нем есть менеджеры. Это люди находят проекты и подбирают временную группу для их исполнения. Чтобы при этом не был обижен ни факультет, ни декан, можно приобрести что-либо из оборудования.  Это я называю прозрачной границей подразделения для этой деятельности. И тогда эти проекты дают море денег. Мы создали центр подготовки менеджеров. Для этого выиграли несколько проектов, и конечно, перенимали опыт у европейских коллег. Поэтому сегодня смогли оформить и свой опыт, выпустив труд «Проект, ориентированный на университет». Сложно предложить одну брошюру на эту тему. Это и есть интеграция. У нас сегодня тема «Наука и образование», но я на самом деле затронул и промышленность, и социальную сферу. Это означает, что традиционный университет становится другим, адаптированным к новым условиям. В регионе он становится интегратором, и поэтому он готовит план социально-экономического развития для власти. Представитель Президента в округе проводит учебу «Перспективы развития округа и города», мы и наши студенты играем там важнейшую роль. Совместно с университетом лингвистики реализуем программу «Российско-французский университет», выпускаем специалистов, аналог французской специальности АМСТ, юристов и экономистов с тремя языками. Это эксперимент, поддерживаемый МИД Франции. Очень трудно объединяться двум вузам, ведь мы – конкуренты в других вопросах на рынке образования. Но поскольку это сильно выдвигает оба вуза, мы создали систему, при которой студенты считают, что такой единый университет существует. Интеграция, если вы увеличиваете качество и получаете больше денег, вещь прекрасная. Есть еще много других масштабных проектов.

 

Михаил СТРИХАНОВ, заместитель директора Департамента государственной научно-технической и инновационной политики Министерства образования и науки РФ:

 

Те схемы, которые предлагаются министерством и которые я пытался разъяснить,  оптимальны в той системе координат, в которой мы находимся. Кроме того, что у нас есть ограниченные ресурсы, на поле научных ресурсов действуют другие игроки, и  Минобрнауки,  распределяющий меньше 50% научных денег – это только один из субъектов бюджетного планирования. Поэтому, может быть, мы были бы и рады дать на сметное финансирование больше денег, чем 2,5 млрд., но больше в этом году мы не можем дать. Я согласен, что это издевательство над вузовской наукой. Но существуют некие схемы, которые никаким эмоциям не поддаются. Минфин рассчитывает по своим методикам, сколько надо дать на сметное финансирование вузам. Есть утвержденные цифры штатных научных сотрудников, которые индексируются в соответствии с постановлением правительства и вычисляются общие деньги. Поэтому вопрос следует ставить по-другому, как эти деньги потратить. Вообще, 2,5 млрд. рублей – это 80 млн. долларов. Это нормальные деньги, если их распределить правильным образом. И никто не против того, насколько я понимаю, что в Питерском университете, который является ведущим нашим университетом, существенно увеличить единый заказ-наряд (ЕЗН). Я хочу сказать, что все наши попытки в течение тех лет, которые  я работаю в Министерстве, поменять принципы формирования ЕЗН тут же умирают. При чем под дружными ударами ректорского корпуса, это уже исторически сформировавшаяся реальность. И мы никуда от этого не денемся. Естественно, надо оплачивать штатных научных сотрудников, и он не должен являться научным бомжем в системе. Для этого, как первый вариант, нужно сделать одну простую вещь: продлить ЕЗН. Это совершенно элементарные действия, и в этом году мы его продлили на 2 года. Я надеюсь, что у нас есть шанс продлить его на 3 года, на период бюджетного планирования. Но что здесь мы встретили яростное сопротивление Рособразования. Поэтому каждый шаг дается не просто. Мне хотелось сказать, что при всей эмоциональности наших выступлений  мы должны рассмотреть общие системные вопросы. В этой части, я считаю, программа, которая сформирована – плохой вариант. Но другой вариант был бы еще хуже. Поэтому мы вас призываем участвовать в наших программах активно, и постараемся сделать конкурс объективным.

 

Дмитрий ЛИВАНОВ, Директор Департамента государственной научно-технической и инновационной политики Министерства образования и науки РФ:

 

Я хотел бы сказать несколько слов, ответив на ряд вопросов, которые здесь прозвучали. Во-первых, по финансированию. Много это или мало, но сложившиеся пропорции финансирования, на мой взгляд, объективно отражают ту общую ситуацию, которая есть в науке. Если вы возьмете весь массив публикаций российских авторов в журналах, учитываемых при расчете импакт-факторов и т.д., то там распределение будет следующее: 80% - это академия, остальное – это вузы. Из оставшихся 20%, 10% - это МГУ, 10% - все остальные. Это объективная данность. Можно, конечно, спорить, что учитывается, а что нет, но никаких других инструментов измерения на сегодняшний день не существует. Естественно, речь, в основном, идет о результатах фундаментальных исследований. Это соотношение у нас более-менее соответствует соотношению бюджетных средств на фундаментальные исследования между вузовской системой и российской академией наук. Следующее замечание: вузовская система на сегодня – наиболее динамично развивающийся сектор нашей науки. Я говорю не про абсолютный показатель, а об их динамике. Это наиболее динамичный сектор, наиболее тесно интегрированный с реальной экономикой. Но это является, безусловно, и особенностью, которую надо учитывать при определении оптимальных механизмов финансирования, потому что доля ориентированных или прикладных исследований в вузах существенно больше, чем в той же академии наук. И это, безусловно, должно учитываться при определении бюджетной политики. Еще раз обращаю внимание на то, что сказал Михаил Николаевич: доля финансирования вузовской науки, по нашим оценкам, будет увеличена практически в два раза за несколько лет. И мы будем использовать те инструменты, которые есть у нас, с тем, чтобы целевые индикаторы были достигнуты. Теперь по поводу сроков финансирования проектов. Безусловно, их нужно делать больше, чем год, 2-3 года, об этом было уже сказано и это будет сделано. По поводу объявления сроков конкурса, это норма, которая есть в гражданском кодексе, месяц – это срок, который должен предшествовать. Прием заявок делается в соответствии со всеми требованиями. И так происходит с любыми конкурсами, которые у нас в стране объявляются. По поводу научно-методического обеспечения, я хочу обратить ваше внимание, все деньги, которые расходуются, это деньги на НИОКР. Поэтому мы не можем сказать, что эти деньги на стажировку или командировку. Мы вынуждены придумывать, что это деньги на какую-то научную работу, связанную с тем, что человек куда-то едет. Тут никакого секрета нет, и не надо видеть что-то за этими словами. Кстати, деньги на оборудование тоже идут как научно-методическое сопровождение и как работа, связанная с использованием этого оборудования. К сожалению, других способов нет. По поводу различных форм организации вузовской науки. Есть действительно разные модели, часть из них имеют давнюю историю, часть из них формируются сегодня. Я не считаю, что нам следует  специально выделять университеты, в структуре которых есть НИИ. Другие университеты идут по пути формирования лабораторий в составе кафедры. Сейчас все научные сотрудники имеют абсолютно одинаковое право на существование. Не вижу никаких причин выделять одну из форм и тем более финансировать в приоритетном порядке. Еще раз говорю, что университет получает деньги на исследования, он должен отчитаться по результатам исследования, количеством публикаций и качеством. Такая работа ведется, данные, которые собираются из вузов, анализируются тщательно. И здесь не должно быть сомнений, что эти данные не только собираются, но и внимательно исследуются. Я считаю, что университет должен получать деньги на науку в зависимости от реального вклада. Выбор оптимальной схемы организации внутри университета – это дело самого вуза. По поводу мягких форм интеграции, безусловно, это является приоритетом. Ежегодно происходит удвоение бюджетных расходов на эти цели. Я полностью согласен с тем, что было сказано насчет консорциумов, которые бы состояли из университетов, научных организаций и каких-то компаний. Именно этот механизм заложен во все крупные проекты федеральной целевой научно-технической программы исследований и разработок. Это крупные проекты с объемом годового финансирования от 20 млн. рублей и выше. Заявки принимаются от консорциумов, и обязательным условием является наличие в его составе высшего учебного заведения. Более того, в следующей программе, которая будет реализовываться с 2007 г., механизм обязательного привлечения вузов, хоть и в качестве соисполнителя, будет только масштабироваться. Я считаю, что этот год уже показал результаты этого процесса, потому что произошло увеличение в два раза финансирования по линии прежнего Минпромнауки, настоящего Агентства по науке и инновациям. Это очень прилично. Еще раз обращаю внимание, что это деньги, полученные на открытых конкурсах. По поводу того, сколько уехало, сколько не уехало, цифры известны, тут не надо наводить тень на плетень: с 1991 по 2003 г.г. уехало 22 тыс. человек, плюс к этому около 30 тыс. работают по полупостоянным контрактам за рубежом. Все эти данные есть. В общем-то, это не очень большие цифры, если мы будем сравнивать с общим числом людей занятых в науке. Нужно иметь в виду, что это люди, как правило, находящиеся в более трудоспособном, продуктивном возрасте, наиболее востребованные. Этим как раз и объясняется провал между старшим и младшим поколениями ученых. Более  серьезная проблема – внутренняя миграция. Здесь потери гораздо значительнее. Бороться с этим можно только одним способом – созданием нормальных условий для работы. Это включает и заработную плату, и обеспечение оборудованием и т.д. Но в условиях бюджетного ограничения, в которых мы находимся, нужно решать проблемы по очереди. Мы не можем решить разом все. Сейчас все-таки принято решение идти по пути создания конкурентоспособных рабочих мест, уровня оплаты труда. Это будет делаться последовательно и в науке, и в образовании. Я только хочу привлечь внимание к  тому, что работники в вузах – это работники системы образования. Поэтому вопрос о повышении оплаты их труда будет решаться в рамках системы образования в целом. Я считаю, очень важно обеспечить уровень оплаты труда научных сотрудников вуза не ниже, чем уровень оплаты труда преподавателей, сравнимых с ними по своим возможностям. Это, безусловно, будет сделано.

 

Константин КИСЕЛЕВ:  

Хочу предоставить слово господину Кожевникову.  У него очень интересный доклад, который называется «Вузовская наука: взгляд молодого профессора».

Дмитрий КОЖЕВНИКОВ, заместитель декана Уральского государственного технического университета - Уральского политического института:

 

Прослушав выступления более опытных коллег, маститых ученых, администраторов, я узнал благостную весть: все, что делается в нашей стране, делается для молодых ученых. То есть фактически реформа делается для меня. С этой точки зрения, я и хочу представить свой доклад. Моя субъективная точка зрения основана на личном опыте, на опыте общения с коллегами разных возрастов и разных стилей жизни. Вовлечение научных исследований в учебный процесс – это крайне необходимая вещь, но процесс этот может зачахнуть довольно быстро. На примере кафедр внутри нашего университета видно, что там, где нет науки, кафедры хиреют, в конце концов, перестают удовлетворять современным потребностям подготовки кадров. Почему нужна вузовская наука? Потому что это повышает профессиональный уровень выпускников и поддерживает необходимый профессиональный уровень преподавателей. Плюс, когда наука максимально приближена к молодежи, привлечение молодых кадров будет наиболее эффективным. Наука в вузах необходима и нужны условия для ее развития. Во многих вузах произошло снижение востребованности этой отрасли: среди студентов, потому что работодатели не требуют высокого уровня, среди преподавателей, потому что занятия наукой не приносит много денег, да никто не требует заниматься этим делом, аттестационные показатели заполняются 2-3 листочками в каком-нибудь вестнике. Все проблемы вузовской науки примерно такие же, как у всей науки. Я попытался набросать, в чем причины, среди них и финансирование, и грандиозный разрыв между поколениями, и непопулярность у молодежи, в том числе, какие-то неправильные приоритеты, которые существуют у руководства. Нужна реформа, без этого нам, скорее всего, не выжить. Нужно реформировать финансовые потоки, их распределение. Нужно заинтересовывать всех игроков в области науки и образования. Это должно быть выгодно для всех. Основная задача в вузах – это повышение качества образования. Это же и основная задача, которая стоит перед наукой. Нужно очень большое количество научных работ, выполненных на хорошем, добротном уровне. В идеале все преподаватели должны заниматься наукой, только таким образом можно поддерживать высокий уровень профессионализма. Но нужно ли это? Я знаю людей, которые с удовольствием преподают, но не хотят заниматься наукой. Я знаю людей, которые с удовольствием занимаются наукой, но не очень охотно преподают. Стоит ли всех грести под одну гребенку?  Разделение между преподавателями уже произошло. С моей точки зрения, в настоящий момент для того, чтобы поднять вузовскую науку, чуть ли не достаточно выделить активно работающих людей, причем, это не зависит от того, в МГУ он работает или где-нибудь в Сибири. Главное, чтобы он отвечал общепринятым требованиям,  у него должен быть хороший уровень научных исследований. Он не обязан быть выдающимся. Если на базе таких специалистов, изменив структуру финансирования, начать развитие, я вполне допускаю, что за достаточно короткий промежуток времени эти точки роста дадут хорошие побеги. При этом, естественно, нужно будет создать стимул для всех остальных преподавателей, чтобы они стремились к такому состоянию. С моей точки зрения и с точки зрения многих людей, с которыми я общался, наиболее сильный и гибкий инструмент – это грантовая система. Вузовская наука состоит из очень маленьких коллективов вокруг отдельных ученых, которые решают локальные задачи в короткий промежуток времени обучения молодых людей. Это аспирантура и старшие курсы, это промежуток в 3-5 лет. Такие задачи лучше финансировать в рамках грантов, это идеальный случай для них. Какие дополнительные преимущества я вижу в этой системе? Одна из них – повышение независимости ученых, их самостоятельности. Для этого нужно преодолеть состояние, когда люди говорят: «Дайте нам денег, и мы все сделаем», нужно, чтобы они искали их. Это касается и аспирантуры. Если бы и она развивалась по пути грантов, которые даются конкретным руководителям, это повысило бы заинтересованность руководителей, вузов и самих аспирантов. Наверняка, необходимо сокращение приема в аспирантуру, но за счет повышения качества. Насколько я знаю, вокруг нас преподаватели уже живут в условиях грантовой системы последние 10 лет. Спрашивали, на какие деньги делаются докторские диссертации. Я могу сказать, на какие деньги сделана моя докторская диссертация. Это гранты РФФИ, CRDF, других фондов и практически никакого базового финансирования. Базовое финансирование нашей кафедры составляет не более 10%, которое идет на поддержание уже пожилых сотрудников. Нужно много хороших грантов, нужна прозрачность в их распределении и четкие правила. Еще вузы страдают от проблем с приборной базой. Вполне допускаю, что вузам нужно выделять деньги по грантовым программам, даже опережающими темпами, чем тем же академическим институтам, так как развитие науки в вузах очень важно. Не важно, в каком она сейчас состоянии, а важно, какой она должна быть в самые ближайшие сроки. Проблему с приборами и оборудованием можно решать в рамках интеграции на базе центров коллективного пользования. Механизмов много, их нужно реализовывать. Нужно развивать любые естественные пути интеграции. Это не должны быть какие-то крупные целевые программы интеграции, когда волевым приказом открываются кафедры в институтах и наоборот, и ничего реально существенного на самом деле не происходит. Я лично хотел бы, чтобы молодежной политике уделяли как можно больше внимания. Как ни странно, но каждый год все равно появляется несколько человек, которым интересно заниматься научными исследованиями. Нужно поощрять молодежь, удерживать наиболее активных, нужно обеспечить условия карьерного роста. Форм привлечения студентов очень много. Например, развитие УИРС, когда студенты привлекаются фактически волевым изъявлением, когда для  4 курса это обязательная часть программы и они приобщаются к научным исследованиям. Такой образ мышления может в некоторых из них породить какие-то идеи, которые они реализуют (пусть не в науке, пусть это будет в бизнесе или технике). Надо усиливать меры по аспирантуре, все меры должны носить точечный характер. Они должны быть направлены на конкретных людей. Нужно поднимать значение руководителя, доверять работу с аспирантами лишь наиболее активным в настоящий момент ученым. Грантовая система позволит развиваться  молодым ученым, повысить заинтересованность людей в научной сфере. В мифические обещания платить 30 тыс. я не верю и думаю, что я не одинок в этом. Но если тебе скажут, что ты будешь работать, у тебя будут гранты, ты будешь получать результаты, и ты будешь иметь 30 тыс., в это я лично верю. Насчет инновационной деятельности, мне кажется, что вузы как очень большие организации не в состоянии осуществлять именно инновационную политику, когда из простой идеи силами нескольких людей небольшого коллектива рождается какая-то технология, а потом она, может быть, продается более крупным фирмам. Я понимаю, что в вузах легко организовать хоздоговорную деятельность, когда крупные фирмы или просто промышленность дает задачи, заключает договора и потом вузовская наука их эффективно решает.  И есть много примеров, когда это все работает. Развитие вузовской науки держит в себе скрытый потенциал. Максимальное привлечение студентов к научной деятельности даст результаты в виде инновационной работы. А инновационную деятельность во всем мире, как я понимаю, делают в небольших фирмах, например, в технопарках при тех же университетах, которые поддерживаются государством и венчурными фондами. С этой точки зрения, поддержка самих ученых как раз и приведет к рождению инновационной деятельности. Мешает жуткая бюрократическая система. Она съедает огромную часть времени на какие-то бесполезные вещи. Это можно поменять, нужно просто захотеть это сделать, внести необходимые изменения, даже, наверное, в законодательстве не нужно будет менять. Плюс передача делегирования ответственности самим ученым. Ответственность и право распоряжаться финансами должна принадлежать научному руководителю, который выиграл грант, которому принадлежит финансирование по большому счету. Это не должно зависеть от главного бухгалтера и казначейской системы. Есть такая  детская игра в три желания. Мои три желания, наверное, можно сформулировать следующим образом. Я хочу, чтобы у меня была своя научная группа со студентами, аспирантами, с которыми я уже умею работать и которые готовы работать со мной. Второе,  я хочу иметь несколько грантов, которые давали бы мне деньги для проведения исследований, кормили бы мою семью и всех, кто со мной работает. И третье, чтобы было как можно меньше бюрократических проволочек с моей прямой работой.

 

Константин КИСЕЛЕВ:

 Я прошу выступить Владимира Глебовича Зинова из Академии народного хозяйства при правительстве РФ. Его доклад называется «Управление коммерциализацией результатов исследований в вузе».

 

Владимир ЗИНОВ, декан Факультета инновационно - технологического бизнеса Академии народного хозяйства РФ при правительстве:

 

Все-таки, действительно, наука существует не для коммерциализации, наука – это создание новых знаний. И все, что говорилось здесь, совершенно справедливо. Но у этих знаний есть прикладные результаты, и этими результатами вуз очень интересен всем участникам экономической жизни. Я говорю про управление коммерциализацией как о новой сфере деятельности любой научно-исследовательской структуры. Университет за рубежом, у которого нет научных исследований, не имеет отдела трансфера технологий. Но у тех университетов, которые входят в эти 2 тыс. (о чем говорил Иванов Владимир Викторович), есть такая структура. Как это должно быть интегрировано в систему управления вузом, совсем не простой вопрос. Это совсем не отделы или группы, которые существовали в нашей стране ни один десяток лет, и эффективность которых была не бог весть какова. Мои соображения основываются не на том, что я декан уникального факультета, не имеющего аналога программы, они основаны на моей параллельной работе. Мне удалось найти взаимопонимание с академиком Алдошиным и за последние 4 года создать нормальную службу коммерциализации разработок в его Институте проблем химфизики без всякой поддержки Минобрнауки. Нам это удалось, и это наш реальный опыт. Хотелось бы сказать о четырех вопросах, каждый из которых проблемный. Что есть товар в университете? Чтобы коммерциализировать, нужно понимать, что у тебя есть. Научно-исследовательский институт в университете – это не магазин, чтобы разбираться, какие у тебя выполнены разработки, чтобы найти покупателя. Так я это понимал в начале 1990-х. Но это не так.  Научно-исследовательский институт выходит на рынок, и он интересен покупателю как потенциал знаний и профессиональных контактов. Вуз еще интересен как потенциал кадров, которые при этом можно подготовить. А сама по себе разработка, сделанная за любые деньги, бюджетные или заказы каких-то предприятий, это все не инновационная деятельность, это выполнение определенной задачи для того, кто эту деятельность организует. Кто заказывает выполнить эту работу, тот и ведет инновационную деятельность. А ученый сам по себе выполняет задачу. Поэтому рост стоимости выращиваемых технологий на рынке зависит, в основном, от управленческих усилий тех, кто ставит задачу. То, что сейчас есть для коммерциализации – это комплект, состоящий всегда из двух частей: знание формализованное и неформализованное. Формализованное знание – это то, что у нас есть в отчетах НИОКР и то, что в отчеты не вошло, а на материальном носителе существует. Неформализованное знание – это то, что сидит в людях, не перенесено на носитель, либо не может быть перенесено. Поэтому то, что касается интеллектуальной собственности, касается только формализованного знания. Есть суть интеллектуального имущества научной организации. Интеллектуальное имущество – это правовые основания. Они обычно прописываются в договорах на создание результатов. И когда вузы рассказывают, как у них много патентов, это вызывает только ухмылку. Потому что это результат, не соответствующий пониманию менеджмента. И если вы патентуете свои разработки, да еще в условиях, когда у вас есть льготы не платить 3 года за поддержание патента, а потом бросаете их, а, как правило, эти 5 тыс. патентов прекращают свое существование на 4-ый – 5-ый год, то вы просто свои знания рассказываете всем, это просто публикация. Поэтому наличие патента в вузе, НИИ для менеджмента показатель отрицательный. Другое дело, как нужно это защищать. Все, что сделано, должно быть инвентаризировано. Неформализованное знание – это вообще хитрая штука, прежде всего, это люди, которые имели отношение к этому знанию. И работать с ними нужно только на основе комплексного договора с работником. У нас появился закон о коммерческой тайне в прошлом году, который позволяет очень многие вопросы формализовать с теми, кто создает новые творческие результаты. В университетах большинство до этого еще не доехали. Но на промышленных предприятиях, в бизнесе это вопрос номер один. Поскольку я учу именно представителей бизнеса, они озабочены этим очень серьезно. Суть управляемого процесса. Для того чтобы получить деньги, которые были бы интересны, надо в рамках этой стратегии что-то сделать за свои средства, за те средства, которые вы найдете. Характерный пример – контракт нашего Института проблем химфизики РАН с Татнефтью. У них был сделан очень успешный процесс полимеризации, который можно использовать для разных целей. Выбрали технологию синтетических масел для двигателей внутреннего сгорания. Можно было пойти разными путями. Выбрали  понимающего партнера – Татнефть, надеясь, что он поддержит этот интерес и нашли собственные ресурсы, доработали. Продуманная политика достаточно быстро начала давать результаты. Маркетинг товара материального и маркетинг товара нематериального - две огромнейшие разницы, это очень специфично. Нужно увидеть этот процесс, чтобы понимать, в каком направлении эту идею двигать и понимать, что на каждом этапе будет доработка определенного знания, которая каждый раз дорожает. В этом смысле возникает вопрос необходимости правовой охраны этих кусочков доработанного знания, чтобы потом, добравшись до денег, можно было по какому-то объяснимому механизму расплатиться со всеми участниками. Суть коммерциализации состоит в том, что важно создать организационные знания. Если организационные знания – знания одного человека, то к институту это не имеет никакого отношения. Во всем мире это очень дешево, не только у нас - все, что реально выпущено  в университете как результат исследований. Эти прикладные идеи находятся на ранней стадии. Такие лицензии стоят и в Америке на уровне $50-70 тыс. долларов, но до этих денег можно дойти только после двух-трех лет работы с потенциальным лицензиатом-покупателем, который за эти годы проанализирует, под какой бизнес-план он будет это покупать, и что от каждой лицензии в институт придет 15-20 тыс.долларов прибыли. Это с трудом покрывает затраты. Когда у вас одна-две лицензии, это немного, а когда их семьдесят, когда никто не хочет платить, за этим надо следить и патенты надо поддерживать. Это сумасшедшие затраты, а доходы очень небольшие. То, что можно продать из института, стоит очень дешево. Поэтому настоящий интерес к коммерциализации – не столько обслуживание продаж выполненных работ, а, прежде всего, создание организационного потенциала, который интересен на рынке совсем за другие деньги. Если бы эта технология синтетических масел продавалась группой разработчиков, она бы не стоила больше 100 тысяч. А то, что институт по разным сусекам с разных грантов, с большого объема сумел набрать еще тысяч 150, они вышли на 2,5 млн. Это цифры, но за ними стоит организационный потенциал,  новая ценность предлагаемого на рынке знания. Внешними условиями коммерциализации является наличие конкурентной среды и уровень развития научно-технического прогресса. Если у вас нет первого или второго, об инновационной деятельности можно говорить только на бумаге. Внутренние условия тоже обязательны. Это  коммуникации, управляемость научной организацией, это постоянное обучение персонала в масштабах организации по тем вопросам, которые каждый исполнитель, каждый исследователь должен знать в рамках стратегии коммерциализации, принятой в институте. Инфраструктура управления имеет три цели. Цель предоставлять услуги по лицензиям стоит на третьем месте. Цель помогать малым инновационным предприятиями на втором месте. Все равно малые инновационные предприятия интересны, прежде всего, как выращенный успех бизнеса, это перспектива для всех молодых работников. Когда университет ничего не вкладывает, не имеет своей доли, как тут говорил Роман Григорьевич, это больше демонстрация, университету это финансовых результатов не принесет. Самое главное направление – участие в развитии связей с промышленностью. Что я имею в виду? Первое – все договора на НИОКР, которые приносят разработчики, должны проходить экспертизу службы коммерциализации. На какой предмет? Во-первых, чтобы бесплатно не отдавали базовую интеллектуальную собственность, потому что каждый разработчик счастлив получить новые деньги на новые исследования и он все, что раньше делал, отдаст бесплатно. Это товар, на который уже есть покупатель. Этого исследователя промышленность нашла не случайно, потому что у него потенциал знаний. То, что он сделал в прошлом, в полной мере не нужно, нужно немного доработать, тем более, в наших условиях, когда не решены вопросы закрепления прав за университетом на то, что сделано за средства бюджета. Это единственный массовый и практически легальный способ приватизации интеллектуальной собственности. Вы отдали все в отчете по государственному контракту, но знания у вас остались в людях независимо от того, находится заказчик в России или нет. Я не хочу сказать, что вы копируете сданный в Роснауку отчет, но истина недалеко. Самое главное – понимание руководства университета, прежде всего, проректоров по науке, что такая служба должна быть включена во все вопросы управления наукой. Не ученый совет это делает самостоятельно, рассматривая новые направления исследований и утверждая какие-то принятые контракты, а это должно осуществляться с участием этой фирмы. Во-первых, базовая интеллектуальная собственность; во-вторых, эта служба должна поговорить с заказчиком, посмотреть, почему он это заказывает, и найти возможность этот заказ увеличить, найти новые заказы. Когда есть интерес реальной промышленности, то у него есть реальная проблема, он просто так деньги не платит. Я консультирую очень многих людей, а когда консультирую вуз, то делаю это в рамках интереса ректората, научного работника я его консультирую в рамках  его интересов. Не случайно, если вы посмотрите статистику, деньги, отданные российской промышленностью на науку, в несколько раз больше, чем выполненные заказы для промышленности российскими научными организациями. Эти деньги идут конкретному человеку, с которым заключается договор, ставится оборудование, которое не принадлежит вузу. Это комплексный вопрос. Когда поговоришь с реальными крупными руководителями, то их интересует не что можно сделать у себя, а то, какие новые направления на основе фундаментальных исследований университет может показать. Их интересует база знаний и база контактов, и ради этого они готовы строить многоходовую комбинацию. Примером может служить схема, как мы работаем в Черноголовке. Сейчас я  являюсь там консультантом. Руководителем стал академик Бузник Вячеслав Михайлович – совершенно уникальный человек в России, один из немногих химиков, которые занимаются коммерциализацией. Здесь нет ничего особенного, все как за рубежом, анализ форм, в которых описывают возможные охранные решения. Я получил как эксперт отчет Нижегородского университета, там у них в прошлом году было подано 15 форм. В Техасском университете, где я стажировался, в среднем подают 10 форм в месяц. Это большая работа – их анализировать. Есть специальная экспресс-технология, все это конкретные знания, это анализируется, и то, что мы делаем в Черноголовке – поддержка тех управленческих решений руководства, которые нуждаются в этом. Соучреждение малых фирм в России идет не очень просто, потому что права принадлежат государству. На сайте фонда Ивана Михайловича Бортника содержится противоречивая информация. Одна от агентства, что это можно, а другая от академической структуры, что не очень можно. Руководитель-академик отвечает перед контролирующими компетентными органами, перед научным сообществом, он главный коммерциализатор. Для того чтобы обосновать свои решения, ему нужна соответствующая инфраструктура. О ней мы и говорим. Очень важный вопрос – устранение конфликта интересов. В каждом зарубежном университета это целый пакет документов, святая святых. Это вопрос номер один. Я в Техасе задавал очень много провокационных вопросов, это не имеет никакой альтернативы. Если человек занимается технологическим брокерством в интересах университета, он никогда это не будет делать этого в ущерб своей репутации, потому что он подписал много обязательств. А что подписал наш исследователь? Ничего. В подавляющем большинстве в любом институте в России очень трудно найти, чтобы человек подписал договор о передаче прав на все, что он сделает в будущем. В законодательстве есть много лазеек, по причине которых он вполне может быть непривлекаем к какой-то ответственности. Есть очень много внутренних документов, которые нужно разработать на основе действующего российского законодательства. Без этого университеты и научно-исследовательские организации фактически конкурируют на рынке с каждым своим исследователем. Так будет во всем мире, если человека не поставить в определенные рамки. Я по просьбе американцев консультировал несколько бизнесов, которые основаны на российских  разработках, и тот аспект, что наш исследователь не ограничен ни в чем, потрясает зарубежных партнеров. Они не рассказывают об этом при  знакомстве, но когда узнаешь реальную ситуацию, все сделки в таких условиях хотят повернуть не на институт, а на частный интерес. Дело в том, что наука является исключительно поиском объективных закономерностей, а бизнес, которому наука дает некие ресурсы, – это исключительно субъективный интерес, их сложение. В бизнесе ничего нельзя посчитать в автоматическом режиме. Там считаются конкретные интересы конкретных участников в их сегодняшнем понимании. А их понимание потом может измениться. Мы решили для привлечения авторов распределять доходы от лицензий, которые получены за небольшие деньги, академик Алдошин ездил в Америку и смотрел, это принятое положение, в этом интереса института как такого нет, но в этом есть мотивация. Если денег больше, а больше дают за более доработанную вещь, то уже получается значительно меньше конкретному автору. Это нормальная ситуация, именно в этом университете я присутствовал при открытии новой страницы в истории этих служб, когда становится главным  участие службы - высококвалифицированных людей – в управлении НИОКР, в строительстве новых отношений с промышленностью. Система технологического аудита экспресс-оценки. Без документов, обязательств авторов нет возможности предложить на рынок что-нибудь от института, потому что институт как система, предлагающая на рынок результаты исследований, может восприниматься субъектом рыночной деятельности, только если все авторы подписали обязательства. В институте есть огромное количество источников уникальной собственной информации об интересе промышленности мирового рынка к его работам. Такая внутренняя база в институте обладает большой ценностью. Субъекты управления. Есть российский стандарт «Менеджеры инновационной деятельности в научно-технической и производственной сферах», который утвержден Минтруда, сделан по международным стандартам на основе анализа конкретной реальной инновационной деятельности в шести регионах. Минпромнауки в 2000 году давало такой заказ и это серьезная большая работа, которая отражает интерес работодателей. Я часто слышу, как Андрей Александрович Фурсенко говорит, что обучение должно быть связано с потребностью работодателей. А где эта потребность? Она в профессиональном стандарте, а уже потом все образовательные. И когда образовательные стандарты на любую тему пишут вузовцы, это абсурд. В этом стандарте по международной классификации выделены три категории людей, которые непосредственно управляют инновационной деятельностью. Все образовательные программы мы строим с момента появления стандарта и в его рамках. Четвертый уровень – уровень замдиректора, проректора университета, руководителя малой инновационной фирмы. Третий уровень, самый главный и самый напряженный, – организатор, руководитель подразделения и т.д. По каждому в стандарте навыки, профессиональные знания – все, что квалифицирует рабочую силу в разных аспектах, в том числе, для инновационной деятельности. Хотелось бы подчеркнуть нерешенные проблемы. Если спросить любого юриста и любого бизнесмена, самая главная проблема заключается в закреплении прав за теми организациями, которые выполняют работу за деньги бюджета. У нас было замечательное постановление правительства 2001 года, которое планировало, что будет определенная система, но, к сожалению, она так и не появилась. Проблема безотзывного закрепления прав на то, что сделано за деньги бюджета, сдерживает всю инновационную деятельность. Вся проблема в страхе. Если ты вложил деньги, а потом кто-то из государства скажет, что это надо для государственных нужд, никто в таких рисках участвовать не будет.Это вложение, не имеющее залоговых обязательств, вложение под динамику развития рынка. На эту тему много говорится. Вторая проблема – управление конфликтами интересов. Это тоже надо обязать. Система управления должна поставить такую задачу – выработать стандартные общие подходы и рекомендовать всем, потому что сегодня то, что мы сделали в Черноголовке вполне законно и принято руководством, но подписывают его не все. Новые работники подписывают все, а кто работает там много лет, не подписывают, и это без административного вертикального инициирования не получится. Презентация суждения о ценности знаний. Это постоянная проблема, эту штуку просто так ученые сделать не могут. Я считаю, что главным достоинством такой внутренней инфраструктуры являются менеджерские навыки, маркетинговые стратегии НИИ и, конечно, люди – менеджеры инноваций. Сейчас Роснаука финансирует создание десяти национальных информационно-аналитических центров мониторинга. Нам, Академии народного хозяйства, досталась очень важная и ответственная задача создания такой системы в области подготовки кадров. Мы заинтересованы в каждом областном центре, во взаимодействии с некой организацией, которая была бы представителем и подавала бы такую информацию. Вот свежий пример. Мы разослали всем губернаторам за подписью Шепелева письмо, которое объясняет, что мы являемся авторитетным центром, у нас есть все, и мы готовы в рамках гранта всем поделиться бесплатно, поэтому нам многие отвечают. Нам ответили  из Нижегородской губернии, что правильная организация – центр научно-технической информации, у которой есть лицензия на повышение квалификации и переподготовку в области инновационной деятельности. Это уважаемая организация, не спорю, но Нижегородский университет – один из пионеров. Мы начинали в1994 году, они тоже начинали в 1994 году. Их программа существует давно. В этом Центре научно-технической информации, может, и не очень знают об этом. Я говорил об этом со Стронгиным Романом Григорьевичем, он был удивлен. Бюрократическая проблема, о которой говорил мой предшественник, неизбывна, она является производной к строительству централизованной системы, но без централизации в некоторых вопросах на наших просторах растет только анархия. Почему я говорю о национальном центре мониторинга? У министерства до сих пор нет достоверных источников получения информации. Я говорю по кадрам, точно также по потребностям. Инновационная деятельность – не только наука, это даже не столько наука, это, прежде всего, промышленная инновационная сфера, потому что перед каждым предприятием стоит задача повышения конкурентоспособности по разным причинам, и они находят какие-то способы, чтобы построить план развития мероприятия. В этих мероприятиях много управленцев, для них это новые задачи, и их надо учить, прежде всего. Я недавно был на одном предприятии в Пензе, который осваивал новую компрессорную станцию, и у них были планируемые покупатели. Количество людей на конкретном предприятии, которое разрабатывало документацию,  в разное время достигало 44 человек. Это управленцы инновационной деятельности. О них этот стандарт, а не только о малых структурах. Промышленности, прежде всего, нужны они, но такие люди нужны и в науке.  Конкретный пример, как они должны работать. В Центре коммерциализации технологий в Техасском университете (это прикладной университет) был грандиозный успех, о нем написал «Вашингтон пост». Заключался он в следующем: руководитель центра, имеющий большой опыт в венчурных инвестициях, договорился (там тоже бюрократия и за словом «договорился» кроется огромный пласт серьезной управленческой работы), что из фонда штата, который называется «Фонд на развитие предпринимательства», университету будет выделено $50 млн. на создание института генной медицины. У них этого направления нет, но они понимают, что это очень перспективно, потому что федеральное правительство уже подготовило доклад о выделении с будущего года огромных миллиардных денег на это направление. Значит, это направление очень перспективно с точки зрения получения федеральных дел. Почему штат дал эти деньги? Потому что в этом бизнес-плане было обосновано, что штат получит 5 тыс. рабочих мест. Это места в самом институте и места в малых фирмах, которые будут заниматься отдельными вопросами. Как будут истрачены эти $50 млн.? $15 млн. пойдет на постройку нового здания, а $35 млн. на заказ. В соседнем штате есть такая организация, которая умеет делать банки генов. И $35 млн. тратится на то чтобы построить в штате самый большой банк генов. Это коммерциализация? В непосредственном смысле нет. Но это коммерциализация потенциала, это будущие деньги. Это стратегическое решение, которое для руководства университета замечательно, которое они сами бы не пробили, и, может, сами не придумали. Кто знает, какое направление самое перспективное? Есть всякие тенденции, но успех будет обеспечен, когда служба коммерциализации будет включена в систему управления. Какая проблема у них самая острая? Бюрократическая: служба коммерциализации никак не может найти общий язык с теми, кто занимается договорной практикой. Они пробивают создание координационного совета, который будет подчиняться проректору по науке, но состоял бы из руководителей отделов, подразделений, и последние должны выработать коллективный договор. Поэтому проблема бюрократии в больших структурах обязательно существует. Я убежден, что если мы ведем исследование в стратегическом плане, мы должны интересоваться созданием системы управления на их опыте коммерциализацией. В этом плане молодежь в вузе – благодатнейшая тема. В Физико-техническом институте имени Иоффе очень популярен такой лозунг: «Нужно быть либо Нобелевским лауреатом к семидесяти годам, либо раскрутить high-tech бизнес в тридцать». Это увлекает молодых. Спасибо.

 

Константин КИСЕЛЕВ:

 

Спасибо, очень интересно. Осадчая Галина Ивановна, пожалуйста!

 

Галина ОСАДЧАЯ, проректор по научной работе Московского государственного социального университета:

 

Я выступаю последней, что осложняет мою задачу, потому что обо всех направлениях научной деятельности в вузе уже говорили. Я бы хотела обратить ваше внимание на особый аспект – аспект управления наукой в вузе. Последние годы значительно изменился внешний контекст научно-исследовательской деятельности в вузе. Если говорить о наиболее значимых факторах внешней среды, которые определяют траекторию нашей научной работы, то мы могли бы сказать о том, что снизилась роль государства в управлении вузами, сокращается объем финансирования государственной науки. К вузовской науке предъявляются более жесткие требования: мы должны выдать прикладной результат, который можно было бы внедрить в практику. Если мы посмотрим на таблицу ассигнований федерального бюджета на науку в 2005 году, то увидим пропорцию разделения объема финансирования на фундаментальные и прикладные исследования. Мы только вчера завершили участие в выставке «Москва - город науки», где была очень заметна тенденция «мы дадим деньги только тому, кто завтра обещает результат и не просто какой-то результат, а результат в железе». Следующий фактор нашей сегодняшней деятельности – изменились приоритеты НИР. Если вы посмотрите, как называется федеральная программа, то увидите, что гуманитарным и социальным наукам отведено в ней мало места. Если мы посмотрим объемы финансирования прикладных исследований в 2005 году, то мы увидим, что на исследования в сфере социальной политики остаются совсем маленькие проценты. Сегодня математики и технари имеют большие возможности использовать государственное финансирование своей научной работы. С другой стороны, изменился и вуз. Мы с вами по большому счету стали предпринимателями, потому что мы заинтересованы в привлечении средств на свою научно-образовательную деятельность, это изменило статус вуза и основную направленность его деятельности. Я бы могла говорить сегодня о том, что наши преподаватели, к сожалению, не в той мере как раньше имеют возможность участвовать в научно-исследовательской работе. Сегодня в ходе обсуждения говорилось о том, что мы должны помнить, что у преподавателя есть вторая часть рабочего дня, есть план, но, к сожалению, в условиях роста нагрузки, в условиях, когда преподаватели работают в двух-трех вузах, эта возможность для нас оказывается исчерпанной. Конечно, мы между собой стали конкурировать значительно больше. Эти новые условия, новая среда потребовала нашей переориентации с государственно-ориентированной модели вуза на рыночно ориентированную модель вуза. Мы с вами сегодня стараемся разработать новую модель управления наукой, в том числе. Я специально изучала этот вопрос, каждый вуз делает это по-своему, но все мы учитываем опыт европейских американских вузов, которые раньше ступили на эту тропу и предложили уже свои алгоритмы менеджмента наукой. Сегодня Нижегородский университет рассказывал о своей модели, очень интересной и сложной, модели могут быть разные, но нацеленность всех моделей на развитие предпринимательской активности, как в целом вуза, так и каждого преподавателя. Конечно, разрабатывали управленческую модель и мы. Я хотела коротко дать характеристику этой модели. Мы ориентировались на цели исследовательского университета, на цели самых интересных, с нашей точки зрения, университетов мира, мы поставили перед собой цель, прежде всего, производить фундаментальные знания и на этой основе уже совершенствовать образовательный процесс, на этой основе стремиться влиять на решение тех острейших социальных проблем, которые есть сегодня в России. Мы разработали новую структуру управления, мы создали научно-исследовательский комплекс, который включает ряд научных работающих подразделений имеющих штатное расписание и ряд подразделений, которые действуют на общественных условиях. Академический институт научных исследований обеспечивает управление работы кафедр и факультетов, а ведь мы сегодня говорили о привлечении средств и реализацию проектов, которые финансируются. Но существует много научных задач – это работа со студентами, это студенческие конкурсы, это конференции. Этот академический институт решает наряду с исследовательскими задачами и  эту. Мы поставили перед собой цель перехода на самоокупаемость наших журналов, нашего издательского комплекса и привлечение денег для реализации проектов наших научных институтов. Важнейшими шагами, которые мы успели за это время сделать, стала разработка внутривузовской системы управления  качеством научной работы. Эта работа завершена, и мы получили международные сертификаты. Было принято практически в шесть раз увеличение количества  наших внутренних средств на поддержание наших научных школ, поскольку внешние условия сокращаются. Мы сформировали свои цели в качестве концепций и целевых программ. Перед нами сегодня стоит задача формирования своего механизма, отработка нашего видения того, какой должна быть система управления. Мне кажется, что движение к эффективно управляемому вузу лежит на этом пути. Мы формируем свой внутренний механизм, а государство формирует для нас нормальную институциональную среду. С моей точки зрения, здесь много проблем. Я, как проректор, ощущаю недостаток внимания со стороны Агентства по образованию и Агентства по науке с точки зрения управления моей работой в университете. Вы знаете, что в Агентстве по образованию есть Управление образовательных учреждений. К сожалению, там не было до сих пор ни одного специалиста, который бы поддерживал или который сотрудничал бы с нами в области научной работы. Полагалось, что такую повседневную работу с вузами в этом направлении будет вести Агентство по науке. Как мы сегодня видим, у агентства огромные задачи, связанные с размещением заказов и проведением конкурсов, освоением тех денег, которые есть, на получение заказов. Здесь тоже возникают свои проблемы. В июне принято решение о выделении дополнительных ставок специалистов в Федеральном агентстве по образованию, но до сих пор нет финансирования, нет специалистов, вузы не общаются между собой и с работниками министерства вузы тоже не общаются. Я думаю, что это снижает эффективность нашей работы. Такое отношение, когда нигде нет ставок по работе с вузами, с научной общественностью вуза и ставок, которые управляют в вузовской науке, привело к такой ситуации: «Делай как я – раз у нас нет, в вузах тоже этого не должно быть!». Сокращается количество ставок, количество управлений или отделов, которые занимались бы этим. Вторая проблема – отсутствие необходимых правил нормы. Здесь очень много говорили о том, каких законов не хватает и что нужно сделать. Я хочу сказать еще об одном документе. Есть программа стратегического развития системы высшего образования на период до 2020 года. Там о науке практически нет ни слова. Если нет нормативного документа, это тоже создает отсутствие перспективы у вузовской науки. О финансировании тоже достаточно много говорили, я только хотела бы добавить о том, что сегодня пересматриваются показатели и аккредитация по НИР. Нам надо посмотреть, сколько денег существует на научно-образовательном рынке, чтобы вузы справились с той задачей - получили эту аккредитацию. Для нас – гуманитариев и тех, кто занимается социальными науками, - главным источником финансирования является РФФИ и РГНФ, но эти фонды из года в год сокращают свое финансирование. Грантов становится все меньше и меньше. Мы в этих условиях, не имея возможности получить заказ у предприятия, оказываемся в достаточно сложной ситуации. Я думаю, что это тоже требует учета. Уважаемые коллеги! Я хочу поблагодарить тех, кто организовал этот семинар, потому что для нас это коммуникация, это опыт, и я надеюсь, что участие в таких семинарах будет приносить пользу развитию вузовской науки. Спасибо за внимание.

 

Константин КИСЕЛЕВ:

 

Спасибо. На этом мы завершим наш круглый стол. Огромное всем спасибо, я думаю, что все получилось довольно интересно. 

Приложения:

Н. Сотникова «Фундаментальная наука в крупных университетах: пора перестать выживать и начинать жить»

В.Зинов «Управление коммерциализацией результатов НИОКР в НИИ»

В.Иванов «Интеграционные модели науки и образования»

Д.Кожевников «Вузовская наука. Взгляд молодого профессора»

Г.Осадчая «Опыт и проблемы управления научной работой в вузе социального профиля»

М.Стриханов «Вузовский сектор науки»

Р.Стронгин «Интеграция образования и науки. Опыт Нижегородского государственного университета»

	Версия для печати
	Обсудить в форуме
	Перейти в живой журнал: STRF.livejournal.com